Великая мелодия (сборник)

Вы спрашиваете, как рождается книга? Она прорастает из первоначального замысла.

Разгребая горы жизненного материала, писатель ищет жемчужное зерно, которое легло бы в основу произведения. Зерно, ядро, ядрышко писательской галактики, вокруг которого должно все вращаться, — факт, идея, проблема… Первоначальный замысел книги почти всегда носит загадочный и несколько неопределенный характер. Мне хотелось бы знать, каков был первоначальный замысел, ну, скажем, «Войны и мира», «Тихого Дона» и какие метаморфозы он претерпел. Первоначальный замысел может быть этапом в работе, или непостижимым образом менять свою природу, или же расширяться до бесконечности — и тогда из ядрышка в самом деле прорастает нечто грандиозное, наподобие «Человеческой комедии», или «Саги о Форсайтах», или же двадцатитомной серии романов «Ругон-Маккары». В таких случаях невольно удивляешься творческой мощи писателя. И в то же время догадываешься: все вышло из макового зернышка!

Увы, не каждому писателю дана способность с помощью творческого воображения из искорки раздувать пламя.

Я всегда мечтал создать вселенскую эпопею, охватывающую не только прошлое и настоящее, но даже будущее первого в мире социалистического государства. И главным героем этой эпопеи, героем, в жизни которого отразилась история всей страны, с судьбой которого сплелись сотни других судеб, мне виделся Всеволод Вишневский.

Я встретился с ним впервые в сорок девятом году, в Военно-политической академии, где был слушателем редакторского факультета. Внешность его была обманчива: плотный, широкоплечий, простое широковатое лицо с округлым подбородком, короткий нос, обыкновенность в очертании губ и выражении глаз. Шрам на щеке. Кто-то из литературоведов тридцатых годов причислял его к «представителям курносого простонародья», не подозревая, что Вишневский и по линии отца, и по линии матери — потомственный дворянин, сын крупного инженера, натура артистическая, тонкая. Разумеется, он умел при случае разыграть из себя этакого простеца, матроса-братишку, вводил в заблуждение даже испытанных знатоков природы человеческой.

С нами он держал себя естественно, без наигрыша. В своей военно-морской форме с погонами капитана первого ранга, с орденскими планками, казался одним из нас, старшим товарищем, сидел в тесном дружеском кольце слушателей, среди которых нашлись знакомые по фронту, по Ленинграду, по Берлину. Война закончилась каких-нибудь четыре года назад, и все мы продолжали жить, дышать ее своеобразной огневой эманацией.

От близкого общения с Вишневским у меня появилось странное ощущение: многие из нас претерпели на войне то же самое, что и Вишневский, находившийся с первого до последнего дня в осажденном Ленинграде, а потом — на фронте. Но мы, невзирая на ранги и должности, считали себя как бы рядовым материалом войны, ее горючим, что ли, и смерть каждого из нас имела как бы частное значение.

Вишневский же, начиная с гимназического возраста, беспрестанно и устойчиво жил внутри некоей величавой легенды, и легенда-броня надежно защищала его от мелочности бытия.

Что заставило четырнадцатилетнего гимназиста Волю Вишневского убежать на фронт империалистической войны? Раненых, безруких, безногих впервые увидел в госпитале на Фонтанке, куда ушла сестрой милосердия мать. Он ведет дневничок: «Война! Война! Может быть, мне хочется страшно туда — испробовать войны…»

Тяжела винтовка для неокрепших детских рук. Ребенок-солдат совершает утомительные походы, участвует в боях. Окопная грязь, вши, смерть товарищей. На реке Стоход он бросается в атаку в первой цепи. Сильно контужен и ранен. Отважный разведчик рядовой лейб-гвардии егерского полка Вишневский награжден Георгиевским крестом и Георгиевскими медалями. Его никто не удерживал на фронте. Дважды за войну приезжал сдавать годовые экзамены в гимназии и снова возвращался в окопы. Воевал и учился, сказали бы мы сегодня. И продолжал вести дневник. Собственно, там, в окопах, начинается писатель Вишневский, с его пытливым отношением к самому страшному и грозному явлению в жизни общества — войне. Он хочет понять ее природу.