Вдохновенье завтрашнего дня

Так сказал о себе со скромным достоинством Николай Доризо. И это верно. Сколько читателей разных поколений и в разные годы взяли себе в спутники слово Доризо — в труде, в беде и в радости. Лучшие его стихи обрели признание — прочное, заслуженное признание, пришедшее к поэту, которому весело и счастливо жить и работать для читателя. Эти лучшие стихи нашли путь к человеческому сердцу и стали необходимы, как задушевная песня.

Юный читатель вправе спросить: «Стихи — необходимы? А так ли уж они необходимы?» Конечно, речь идет не о буквальном понимании. Когда нам голодно, мы заявляем о своем желании отнюдь не стихотворным размером. Когда нам больно, мы не сообщаем об этом, прибегая к ямбу или хорею. Когда в нас пробуждается важная, неотложная мысль, мы не слагаем сонет. Всякий раз мы обращаемся к услугам «презренной», но, право, такой необходимой прозы.

Очевидно, всем нам стихи не бывают нужны всегда — как хлеб, воздух, вода. Но зато в определенные, значительные в жизни моменты именно стихи способны перевести на особенный, уплотненный и выразительный язык все то, что, невысказанное, дремлет в тебе, беспокоит, мучает. Потребность в любви, в красоте, в поэзии жива в каждом. Она может быть ущемлена или даже изуродована, и тогда проявится неузнаваемо, искаженно; она может также спать непробудным сном (словно принцесса из волшебной сказки, надежно охраняемая дремучим бором и стенами заколдованного замка), но она жива, доколе жив сам человек. У человеческой души есть и слух, и зрение, но они могут притупиться, душа может оглохнуть и ослепнуть. И поэт идет к нашей душе, расколдовывая препятствия, убирая препоны, чтобы пробудить в пае «чувства добрые».

Драгоценное чувство чужой боли свойственно многим стихам Николая Доризо, как и чувство Природы, ее великой тайны, ее гармонии. Вот почему «дитя природы», тысячелетним опытом предков соединенный с окружающим его первобытным миром, по-своему мудрец, хоть и не прочитавший ни одной книжки: «Да, он дикарь в моей библиотеке, но я дикарь в его лесу родном» («Дикарь»). Стихи о загадке мироздания, о предназначении на земле человека мы называем философскими. И таких стихов у Николая Доризо немало. Их отличает строгость формы, лаконизм, особенная сгущенность смысла, сжатого в тесное пространство восьми или даже четырех строчек.

Всякого поэта, который обращается к высокой материи, размышляет о «вечных проблемах», подстерегает опасность книжности, вторичности. Потому что он неизбежно идет тропою, но которой до него прошли уже другие — и великие. В чем спасение от этой опасности? Очевидно, в изначальных первичных впечатлениях, в обретении той поэтической родины, которой является как исток страна детства, «малая родина» поэта. Некогда Сергей Есенин сказал своему другу: «Знаешь, почему я поэт?.. У меня — родина есть! У меня — Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же!.. Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Не найдешь — все псу под хвост пойдет! Нет поэта без родины».

Понятно, речь идет здесь об особой «поэтической родине» — сумме впечатлений, полученных непосредственно от какой-то близкой, кровно родственной поэту области жизни. В «жизненный состав» Николая Доризо, с самых первых, детских впечатлений, вошла его родная Кубань — «дымок испеченного теста, и жар самоварных углей, и лужиц весенних свеченье, и сумерек тихий секрет»; азиатская неоглядная даль Оренбуржья, где вокруг «все степя, да какие степя». Понятно, что впечатления эти — только родничок, давший жизнь большой поэтической реке (как безымянный ручей на склонах Эльбруса станет потом просторной Кубанью). Но без них и стихи не получат полнокровия, гемоглобина, а поэт утратит чувство художественного времени. У Доризо память о детстве ведет его от собственной биографии («Оренбуржье». «О. краски и запахи детства!..», «Люблю кубанский знойный борщ…», «Прохожий») к биографии исторической, биографии страны и народа.