Вампиррова победа

Ей двадцать три года, у нее светлые волосы и темные глаза.

Она не может спать, хотя и лежит в постели уже больше часа.

Почему?

Ей страшно. Так страшно, что кажется, сердце замерзло комом голубого льда, от которого от макушки до пяток бежит по артериям холод.

Уверенность в том, что кто-то меряет шагами коридор за дверью ее номера, глубоко засела у нее в голове. Шагает взад-вперед, взад-вперед. Хорошо, она ничего не слышит, но она же чувствует... Если закрыть глаза, то эти беззвучно ступающие ноги, оставляющие следы на тускло-красном ковре за дверью, чувствуются как собственные. Ступни в ее воображении всегда были босыми.

Она натягивает по самый нос простыню и закрывает глаза.

Но за дверью... шаги. Босые пальцы утопают в отслужившей свои тридцать лет ковровой дорожке в гостиничном коридоре.

Можно открыть дверь и посмотреть, кто там.

Эта мысль всегда приходит ей в голову.

Но чтобы открыть дверь, придется оттащить тяжелое бюро, которым она забаррикадировалась с вечера.

В последнее время она представляет себе, кто это может быть там, за дверью, кто это ходит без устали час за часом, ночь за ночью. И воображение всегда играет с ней злую шутку — рисует образ толстяка с кроваво-красными дырами вместо глаз.

У страха глаза велики, но и он — ничто без Воображения. Оно всегда готово подбросить внутреннему взору картины, точно рассчитанные на то, чтобы запугать до полусмерти.

Бернис, прежде чем погасить свет, загляни под кровать, не притаился ли там маньяк. А там? Не отрубленная ли это рука на дне платяного шкафа? И не забывай, садясь на стульчак, о голодной крысе, что притаилась в изгибе трубы под унитазом. Представляешь, как больно будет, если она тебя укусит?

Она вновь смотрит на дверь, на плотно подпирающее ее массивное бюро, которое теперь приходится перетаскивать каждую ночь. Теперь это такая же неотъемлемая часть ночного ритуала, как почистить зубы, скинуть тапочки и...

Да, ладно же, признайся, Бернис: поискать под кроватью маньяка с безумными глазами, который выскочит, стоит только тебе заснуть.

Надо ли говорить, что под кроватью никогда ничего не было, только пушистые комья пыли и (в первый раз, когда она нервозно туда заглянула) скомканная пара носков, оставленная каким-то давно съехавшим постояльцем. Носки она подцепила и вытащила вешалкой, а потом отнесла на расстоянии вытянутой руки — как будто они радиоактивные или еще того хуже — к мусоропроводу на лестничной площадке.

А теперь воображение с изысканно садистским упоением уверяет, что по этой самой лестничной площадке кто-то ходит...

...кто-то безглазый, Бернис; кто-то с дырами, с большими кроваво-красными дырами по обеим сторонам переносицы, где полагается быть глазам; и у него огромное, жирное, обрюзгшее тело и толстые вздувшиеся пальцы; и он ухмыляется, натягивая резиновые перчатки, запачканные мочой и кровью милых юных...

Раздраженно вздохнув, она садится и зажигает свет. Нет, Бернис, твердо говорит она себе самой, никто не ходит взад-вперед по коридору. Это все — твое воображение. Твое дурацкое испорченное воображение.

Но в глубине души она знает, что случится, если открыть дверь. Ее ожидает та же участь, что и парня на видео.

Вот так ведут себя алкоголики, думает она. Видят бутылку водки. Знают, что не следует тянуть к ней руку, отвинчивать крышку, пить. Но не могут остановиться. Они во власти бутылки. Она заставит их пойти на все что угодно. Чемодан на дне платяного шкафа действует на нее точно так же. Она собиралась выкинуть его — пусть себе отправляется в городскую канализацию, вслед за пыльными носками! — но не смогла.

Как будто этот чемодан из кожзаменителя взывал к ней, требовал, чтобы она отщелкнула посеребренные застежки, подняла крышку и с удивлением оглядела содержимое — чистая одежда в пакетах, стянутые резинкой журналистские блокноты, пара белых кед, подошвы которых испачканы какой-то черной смолой. И видеокамера. И видеозаписи. Эти чертовы дурацкие, ужасные записи. Сжечь их нужно, сжечь.