В ту осень яблони зацвели во второй раз

Осень и вправду выдалась на удивление жаркой по-летнему и солнечной по-осеннему, и обрадованные природным обманом яблони зацвели вновь. А Мария радовалась тому, что не поддалась стадному инстинкту и не умотала в далёкий и чуждый Египет, а в кои-то веки собралась вдруг и приехала потиху в родную деревню к старой бабке, хотя та и не настаивала на этом, привыкнув, что зацивилизованные внуки обязательно отговорятся и пролетят мимо. Падок русский человек на безудержное бахвальство, всем пожертвует ради того, чтобы выпятиться перед соседом или, в крайнем случае, не отстать от него: и туго накопленными деньгами, и здоровьем, и совестью. Не важно, что там всё чужое, и тесно, и грязно, и дорого, и вредно, важно, что удостоился, был там как все, и можно до гроба врать, как там хорошо, придумывая по десять, двадцать, пятьдесят раз детали, которых не было, но которые видел по телеку. Едут-то не отдыхать, а засветиться, выпендриться.

Деревня была Маше родной чисто формально: здесь она, правда, родилась, прожила беспамятных четыре года и была увезена молодыми родителями в город, который и стал для неё, по сути, настоящей родиной. Так что номинально она была деревенской, а фактически — городской женщиной. Правда, за деревенские годы, родившись смышлёным дитёнком, успела усвоить прежде, чем выговорить «мама» и «папа», пару-тройку матерных слов, обыденных в обращении селян, которыми так легко выразить всю полноту чувств необъятной русской души. Слова эти так всосались в память, что удачливая банкирша до зрелых лет помнила их и иногда ненароком вкрапливала в сухую чиновничью речь, придавая содержанию жгучего перца, радующего ухо восхищённых такой вольностью завяленных сослуживцев. Родители, погрязшие в поточном приобретении и накоплении материальных благ, начисто забыли и старались не вспоминать о деревне, особенно прилюдно, а в редкие летние отпуска, улетая на престижные забугорные пляжи, сбрасывали дочь бабке, чтобы она попила целительного молочка, попиталась не отравленными овощами и фруктами да подышала чистым воздухом. Для Маши такие каникулы были настоящей ссылкой с ни единым не запомнившимся днём, с долгим безвременным спаньём и тоскливым отсчётом дней, которые оставалось терпеть. В перестройку деревня быстро опустела, превратившись в резервацию невостребованных стариков, хранящих родовые гнёзда и тихо угасающих в покое, не мешая детям и внукам жадно хватать и поглощать цивилизационные гадости в городских душегубках. Последний раз Маша была здесь, дай бог памяти, где-то годков с пяток назад, когда рухнуло её неудачное семейное бытие. Да и как ему быть удачным, если сразу же, ещё на предпоследнем курсе, ей удалось внедриться в приличный банк мелким клерком, закрепиться там по окончании вуза и упорно карабкаться по карьерной лестнице, забыв обо всём. Муж оказался тюфяком, не способным подравняться плечом к плечу, вечно нудящим о семейном мещанском покое, и, не дождавшись от неё ни покоя, ни детей, умыкнул на сторону, свалив с души неудобный замшелый камень. А она без семейных вериг долезла-таки до ступеньки главного специалиста аналитического отдела и там замерла, поняв сразу и бесповоротно, что на большее нет ни сил, ни ума, ни — главное — желания. Оглянулась, посмотрела вниз и ужаснулась — пролетели как миг почти десять лет, и вот она почти закондёрная старуха, одна как закорюченный перст. Родители тоже не то, чтобы постарели, но обрюзгли, и давно живут особняком, старательно отделяясь от взрослой дочери и заботясь только друг о друге да о средненькой дачке, задавленной внушительными коттеджами далеко-далеко за городом, так что добираться до них хлопотно, да и надо ли? К ним надолго ехать не хотелось.