В страну Восточную придя…

Степан Медников давно вынашивал мысль переселиться на Дальний Восток, где, по слухам, земли не меряны, урожай сам-сто, леса дремучие, зверей в них видимо-невидимо, а пошла рыба на нерест – сплавные бревна вверх против течения тащит. Село их – Неглюбка, что на Гомельщине, большое, да жили скученно, земли было мало, узенькие наделы, чересполосица, так что прокормиться на двух десятинах ему с женой Марией и сыновьями Андреем, Арсением и Афанасием не было никакой возможности.

Ранней весной тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, продав свой надел, избу, коня, корову и двух ярок, пустился Степан с семейством по чугунке в Одессу. Оттуда, как ему объяснили в переселенческом управлении в Чернигове, на Дальний Восток, "Зеленый клин" ходят пароходы Добровольного флота. В Одессе их разместили в низком, сложенном из белого пористого камня, просторном доме недалеко от моря, но уже через неделю, которую Степан потратил на приобретение билетов, оформление документов и обзаведение на дорогу дальнюю всем необходимым, было велено собираться на пристани для посадки на пароход.

По высокому крутому трапу вскарабкались они на борт огромного черного трехмачтового с двумя высокими толстыми желтыми дымными трубами пароходища "Кострома". Хоть и боязно было пускаться в такое долгое путешествие через моря и океаны, но двойной ряд заклепок внушал надежду, что толстые железные листы пароходного туловища выдержат шторма и ураганы и все обойдется благополучно. Разместили их в просторном кубрике в кормовой части парохода. Степан помог Марии отгородить ситцевой занавесочкой на веревочке уголок сажени в четыре, уложить вещи и пять мешков с сеном на железные двухярусные кровати, на которых и предстояло им спать долгие полтора месяца.

С неизъяснимой тревогой и волнением смотрели они на медленно и плавно отделяющийся берег, машущий белыми платочками, шелковыми цветными косынками и фуражками, на мутную гладкую воду, вспениваемую у кормы винтом и покрытую всяческой разноцветной дрянью, вроде синих конфетных бумажек, оранжевой кожуры апельсинов, красными шкурками бывших раков, желто-розовыми щепками, радужными пятнами мазута, тряпками, что всплывали, появлялись из пучины и, быстро мелькнув, исчезали опять, отчего, если смотреть с высокого борта парохода только вниз, на воду, голова кружилась и нужно было покрепче ухватиться за крытые прозрачным лаком перила. Но полоса воды быстро отдаляла берег, город стремительно поворачивался другим своим боком, толпа тоже съехала за корму и, покрытая черно-серым, с бурым подвздохом облаком дыма, сильно поредела. Потом порывом свежего, уже морского ветра дым забросило вниз, на корму, и остро запахло гарью, сырым паром и пришлось крепко зажмурить глаза от летящей колючей сажи. Страх, что их в последнюю минуту ссадят с парохода, отчего Мария строжайше запретила сыновьям шалить, толкаться и драться, чтобы ругучий боцман или толстый серый жандарм не обратил на них внимания, проходил, но уступал место страху новому – перед бурным морем, дальней дорогой и предстоящим обоснованием на новом месте. Назад дороги уже не было – ни земли, ни хаты, а впереди тоже ничего пока нет – одни надежды… Но вот остался позади и каменный мол и белый маяк и белый город Одесса. И пришла ночь с зыбким сном в тесном кубрике, заполненном громким храпом и вздохами и всхлипами и запахом прелых портянок и смазных сапогов и чеснока вареных колбас из домашних еще припасов и сена и навоза с палубы, где в клетках везли кур и свиней и овец и двух быков для питания экипажа и пассажиров.