В случае счастья

David Foenkinos

En cas de bonheur

© Editions Flammarion, 2005

Давно Жан-Жаку не хотелось выглядеть на все сто. Но в последнее время, дабы накачать икроножные мышцы, он стал подниматься в квартиру по лестнице. Лифт – это для мужчин, уже ничего не ждущих от жизни, мужчин, уже не стремящихся нравиться. Возвращался он всегда без трех минут восемь и механически улыбался Клер. Смахнув улыбку с лица, словно муху, он включал телевизор. Чем меньше интереса вызывала в нем семейная жизнь, тем больше он сострадал воюющим народам. В полном соответствии с западными иллюзиями, он улавливал в драме курдов отголоски собственной неприкаянности.

Семейная пара – государственное образование с крайне низкими шансами на выживание. Восемь лет – почти подвиг. Жан-Жак и Клер еще проявляли друг к другу нежность, но мимоходом. Пережитки нежности, ностальгические прикосновения, поцелуи в уголок рта как паломничество к святыне поцелуев взасос. В этом они были по-настоящему единодушны, и никто не замечал разъедающего их холода. Их ставили в пример, и они еще прочнее увязали в рутине. Зато все недоумевали, почему они не заводят второго ребенка. Такая пара, образец совершенства, просто не имеет права не размножаться, это их священный, почти воинский долг. Сперва они невежливо хмыкали и откладывали на неопределенный срок то, что делается за девять месяцев. Но со временем пришлось признать очевидное: им больше не хотелось детей. Чтобы оправдаться, им пришлось притворяться. Жан-Жак и Клер заявили, что намерены оставить время для себя. Все пришли в восторг. Светская ложь прошла на ура, под пересуды о том, что любовь без эгоизма умирает.

Луиза, их шестилетняя дочь, выбивалась из сил. Ни капли свободного времени не просачивалось между уроками танцев, фортепьяно и основ китайского языка (Жан-Жак где-то читал, что через сорок лет человечество будет говорить по-китайски; он был мужчина рассудительный и дальновидный). Они с Клер стремились любой ценой сделать из нее примерную девочку[1], знак качества своего счастья. А потому не было ничего важнее иллюзии ее всестороннего развития. Но когда она играла на пианино в гостиной, поневоле вспоминался струнный квартет на “Титанике".

Работа Жан-Жака представляла ограниченный интерес. Он был чем-то вроде советника в чем-то связанном с деньгами и движением денежных потоков. Для подобной деятельности требовалась главным образом крепкая шея, чтобы вертеть головой. В офисе было много компьютеров и мужчин при галстуках. Мужчин, которые утром в один и тот же час садились в метро, а вечером, обливаясь потом, ехали по домам. Фирма располагалась в небоскребе, верхний этаж которого занимал шеф. Но после событий 11 сентября он принял решение перевернуть иерархическую пирамиду. Отныне мелкие сошки любовались незабываемым видом на Париж. Осуждать нововведение никто не рискнул, но многих служащих оно повергло в смущение: когда единственная цель жизни – подниматься все выше, решиться спускаться довольно сложно.

Лучший друг Жан-Жака, Эдуард, был по совместительству его ближайшим коллегой. Карикатурно-самоуверенный, он являл собой ходячую картину процветания. Заключив сделку, немедленно вскакивал и водружался на стол. Все должны быть в курсе его успехов. Он всегда готов был устроить выпивку под конец дня, чокаться с кем попало и создавать то натужное веселье, когда говорить можно только о работе. Несмотря на все публичные чудачества, это был на редкость заботливый друг. Их дружба с Жан-Жаком началась в трудный период, когда Эдуард разводился с женой. Его семья разваливалась самым жалким образом, с адвокатами и свидетелями обвинения. С годами ситуация в корне изменилась. Эдуард превратился в холостяка, одержимого жаждой обольщения. Он навещал детей и постоянно баловал их. А в остальное время волочился за женщинами. Его бесконечные признания лились в уши Жан-Жака мешаниной женских имен и сексуальных поз. Жан-Жак, за отсутствием столь насыщенной жизни, чувствовал себя неполноценным и старался избегать подобных разговоров. Эдуард заметил неладное и решил немедленно прояснить обстановку:

– А как у тебя с Клер?

Жан-Жак ответил, что все прекрасно, но тон его звучал как рояль, побывавший в руках у грузчиков. Правда, сказать, что все плохо, он тоже не мог. Его отношения с Клер канули в зазор между этими двумя оценками любви.

– А в смысле секса?

Тут он уже не знал, что ответить. Эдуард вынес окончательный вердикт: другу нужно завести любовницу. Именно в эту минуту Жан-Жак впервые подумал, что вполне способен изменить Клер. Спасаясь от горькой мысли, он немедленно укрылся в одном из самых своих дорогих воспоминаний. Эдуард прервал его:

– Женеву вспоминаешь?