В погоне за Зверем

Май 1939 года.

Мне нравилось как он курил. Всегда такой собранный, с тяжёлой думой на лице смотрит в окно и медленно затягивается сигаретой, потом так же медленно выдыхает клуб дыма. И повторяет это снова и снова, пока тлеющий окурок не обжигает грубую кожу на его пальцах. И всё это время его думающей тишины я лежу в постели, любуясь мужской красотой любовника.

Мой муж был не менее красив, и не менее мужественен, но так завораживающе курить мог только Паша.

И в тот день он курил так же… Так же смотря в окно… Только руки дрожали. Может, кто-то чужой не знающий так близко Пашу, как я, не заметил бы эту перемену. Но не я. Его дрожь не стала для меня тайной.

Я видела, как он подносил сигарету ко рту, пытаясь унять дрожь. Какое-то время у Паши это получалось. Получалось пока пытался, пока контролировал, а потом всё… предательски дрогнет рука. Он вздохнет. С минуту простоит без движения. Сделает ещё одну, но самую глубокую затяжку и выбросит недокуренную сигарету в окно.

Вдохнул … и выбросил… Это время давно прошло, но, закрывая глаза, я вижу тот день так же ясно, как сегодняшний, а ведь столько воды утекло.

– Тебе нужно уехать, – повернувшись ко мне, сказал Паша.

Его голос хоть и казался спокойным, но блеск в глазах выдавал всю тревогу и безысходность нашего теперешнего положения. Свою шкуру Паша прикроет, а мою вряд ли получится. Я могла бы обидеться, если бы не знала, как решаются кадровые вопросы в нашем ведомстве, но всё же с некой долей иронии спросила:

– Это изгнание из рая или проявление заботы?

Я не считала его постель раем для себя. Скорее, это было моё проклятие. Пятнадцать лет знакомы и все эти пятнадцать лет Паша рвал мне сердце в клочья. Аборт, брак на зло ему и постыдная участь любовницы – вот как можно охарактеризовать наши с ним отношения. Замкнутый порочный круг, который я бы разорвала, если бы были силы это сделать. Если бы я могла его ненавидеть. А теперь я ещё и была зависима от Пашиной милости. После ареста Кости прошло чуть больше недели. И он не единственный, кто пошёл в одной связке с Ежовым. Это была не первая чистка среди чекистов и далеко не последняя. Следующей вполне могла бы быть я. И не только как жена предателя, но и как сотрудник.

– Леся, о чём ты говоришь? Какой к чёрту рай? Ты не дура и сама прекрасно понимаешь, что тебе следует отсидеться где-нибудь подальше и не маячить перед глазами бывших друзей и товарищей.

Паша снова полез за сигаретой. Подкурив, на это раз нервно выдохнул и опять посмотрел на меня. Только теперь во взгляде любовника была злость. Он всегда злился, когда я предпринимала попытки оспаривать его решения. Это касалось абсолютно всего. Даже нашей семейной жизни с Костей. Когда-то его лучшим другом.

– Я письменно отказалась от мужа, – усаживаясь на кровати, я напомнила Паше о своём предательстве по его же совету, – а ты обещал, что всё уладишь.

Он задышал, как взбешённый бык.

– Я уладил. Дело Кости отдано капитану Нечаяву. Он мой человек, если ты помнишь, конечно. Костю не допрашивают, как остальных фигурантов по заговору против Сталина.

– Но он подписывает все нужные тебе признания и списки, – перебила я Пашу, чем ещё больше взбесила его.

В доли секунды моя наглость была пресечена подскочившим ко мне любовником. Он схватил меня за лицо рукой и больно вдавил пальцы в щеки. Серые глаза Паши впервые горели огнём. Обычно они были холодные, как сталь, и такие же колющие, когда он злился.

– Костя не дурак, хотя и влюблённый, но ни меня, ни, тем более, тебя он за собой не потащит. Да, он подписывает всё. Всё! – рявкнул Паша, отбросив меня к изголовье кровати. – И подпишет ещё, только бы ты жила! И я, потому что без меня тебя здесь сожрут! А ему и так расстрел. Леся, мы своих не милуем, – уже более спокойно протянул Паша и сел рядом.

Мы своих не милуем… В этом мой любовник был прав. Сменялся начальник и тут же чистилось всё его окружение. Так же было и с Ягодой. Теперь Ежов. Следующий будет Берия. В этой жестокой конкуренции, где при опале тут же вспоминали обиды и страх, выживали самые хитрые. Костя, капитан государственной безопасности Иванов, был преданным и исполнительным солдатом, оружием в руке истинного палача, но никак не пронырливая кабинетная крыса. Мой муж исполнял приказы, не задавая вопросов. Он и пострадал за эту слепую преданность делу партии.