В мое время

В 1957 году, будучи автором нескольких поэтических книг, я вдруг испытал потребность написать что-нибудь и в прозе. Однако не решился сразу далеко отплывать от берега, и первая моя проза оказалась о стихах. Я написал большую (в один печатный лист) работу “Перечитывая Твардовского”, а подзаголовком к ней поставил: “Короткие заметки”. Статья состояла из, казалось бы, разрозненных, хронологически идущих не подряд наблюдений, размышлений, сопоставлений – и не только о поэте, объявленном в названии. То есть она была составлена из отдельных фрагментов, даже лоскутков, которым, однако, находиться вместе оказалось комфортнее, чем порознь. Я уже тогда смутно осознал, как много значит в этом деле ручная сборка.

В ту пору не было еще всяческих “Камешков на ладони”, “Мгновений” и “Затесей”. Я же отрекомендовал свою вещь чисто информационно. Она была опубликована в “Новом мире” (еще при Симонове), замечена критикой и читателями. Прочел ее и Твардовский.

Я печатался у него еще в первое его редакторствование, и когда он пришел в журнал вторично, я опять приносил ему стихи. Однажды он спросил, а почему бы мне не написать и прозу. Поскольку у меня есть необходимая для нее наблюдательность. О чем хочу – о себе, о детстве, о войне. В том же плане, как та статья.

Ведь прозаики, знаете, как пишут? – сказал он посмеиваясь. Они пишут сцены, эпизоды, а потом соединяют их мосточками и переходами. А вы – написали о чем-то, отбив – и о другом…

И я написал свою первую, автобиографическую, прозу – “Армейскую юность” и снова поставил подзаголовком: “Короткие заметки”.

Твардовский ее напечатал. И следующую – “Авдюшин и Егорычев” – тоже.

С тех пор, наряду со стихами, у меня иногда стали появляться настоящие рассказы, есть даже две повести. И они мне дороги. Но, пожалуй, самое мне близкое в моей прозе – это все-таки именно заметки, записи. О чем они? Почитайте.

Здесь много известных публике имен. Ничего не поделаешь – автор с этими людьми близко и долго общался. Здесь то, чем я бывал занят и увлечен – в том числе футбол или собственные скромные открытия в известных всем книгах. Но прежде всего это воспоминания, которые при желании всегда можно приостановить и, рассмотрев стоп-кадр, включить последующее движение. Со звуком и цветом.

Однажды, летним утром 1974 года у меня дома раздался телефонный звонок: – Константин Яковлевич? С вами говорит старший лейтенант КГБ К. (он, разумеется, назвал свою фамилию полностью). И после краткой паузы, во время которой я должен был осознать значительность происходящего, объяснил, что он курирует Московский союз писателей и хотел бы со мной встретиться. Но вот где и когда?

Я, понятно, не стал откладывать и назвал ЦДЛ, поскольку сегодня собираюсь в два часа быть по делам в Союзе.

Он ответил, что нет, там неудобно, и предложил увидеться в 13 часов поблизости – в скверике на площади Восстания. Тем более что погода хорошая. Так вот, если встать лицом к высотке, то на ближайшей к зданию скамье, в крайнем правом ряду. Я вас узнаю, заверил он, а вы – меня: я высокий такой, баскетбольный парень.

В назначенное время, выйдя из троллейбуса, я пересек Садовое кольцо и пошел по правой аллейке. Действительно, с последней скамейки поднялся навстречу высокий, стройный, довольно молодой человек и пожал мне руку. Я попросил предъявить документы, он раскрыл в ладони удостоверение и подержал так несколько секунд. Мы сели.

Ясное дело, я с самого начала понятия не имел, о чем или о ком он хочет со мной говорить, и не пытался угадать – бесполезно. Но напряжение ожидания присутствовало.

Вдруг он спросил: – Константин Яковлевич, скажите, где вы были летом сорок четвертого года?

– Что?! – едва ли не вскричал я. – Где я был? Я в составе 4-й гвардейской воздушно-десантной бригады находился в Белоруссии. В частности в городке Старые Дороги. И, к счастью, тому есть немало свидетелей…

– Да вы не волнуйтесь! – перебил он меня.

– Я как раз поэтому и не волнуюсь.

Тут он, оправдываясь, начал объяснять, что вопрос к делу отношения не имеет, что это личный вопрос. А именно: его дядя, читая прозу Ваншенкина, решил по каким-то подробностям, что они с Ваншенкиным однополчане, и попросил уточнения…

– Не знаю никакого дяди, – ответил я.

Тогда К., помедлив, перешел к тому, ради чего он меня, собственно, по его выражению, и побеспокоил. Что я могу сказать о Борисе Слуцком?

– О Слуцком? Странный вопрос. В каком смысле – что? Слуцкий – замечательный поэт, один из лучших. И он настоящий коммунист, идейный, принципиальный. Очень честный, болеет за все, что происходит, воспринимает как личное…

Он перебил меня: – Вы серьезно?

Я удивился: – Конечно. Прошел войну, несколько наград, вы сами знаете. А как он радуется удачам товарищей, поддерживает молодых! Да если бы все были, как Слуцкий… А почему вы меня спрашиваете?

– Ну ладно, – заключил он разочарованно. – А знаете вы Сбрнова?