В Крыму

Это строчка из песни…

Среди прибрежных холмов, изъеденных ветром, я торопливо шел на позицию батареи старшего лейтенанта Исаюка. Ветер нес с моря соленые запахи и пронизывающий холод волн, которые глухо бились о берег Тамани.

Волны были тяжелые, как свинец. Снежно-белые барашки, взбитые ветром, беспомощно трепетали на их гребнях. Таким я увидел море ранним утром 1 ноября 1943 года, после ночи, начавшей страницу борьбы за освобождение Крыма.

Если бы волны могли рассказать, что делается на том берегу, который узкой полоской чернел за проливом!

Крымский берег то казался зыбким и исчезал в тумане, то вдруг солнечные пятна падали на него сквозь облака и вырывали песчаную кромку и белые домики рыбачьего поселка Эльтиген. Он был уже занят десантниками.

С тяжелыми ударами волн сливались раскаты грома. Это артиллерийские батареи, поддерживающие десант, били через пролив.

Вдруг выстрелы прозвучали рядом. Длинные, как хоботы, черные стволы орудий поднимались над глыбами валунов. Артиллеристы хорошо укрыли свои пушки. Орудия вздрагивали, стволы их, откатываясь, выбрасывали снаряды. За ними взвивались и таяли дымки, жарким ветром обдавало лицо, и привкус гари держался над батареей.

Блиндаж Исаюка был вырыт в кургане.

Много ночей командир готовился к залпам, а всю прошлую ночь батарея поддерживала высадку. Командир не спал, на моложавое его лицо легли заметные черты усталости, морская фуражка была сдвинута на затылок.

Исаюк рассказал, что его орудия уничтожили немецкую батарею и тяжелый танк.

— Да, да! — оживился он. — Один танк… Мы уже держим связь с Крымом, с батальоном Клинковского. У нас там надежный корректировщик. Он жив, рация работает.

Позднее на Керченском полуострове я встретился с этим корректировщиком — старшиной 1 статьи Виктором Ткаченко. Тогда, при посадке, прыгая в воду, на которой метались лучи немецких прожекторов, он снял бушлат и остался в одной тельняшке. В бушлат он завернул свою рацию, чтобы не замочить, и пробрался к берегу под пулями, в дикой пляске осколков, бережно прижимая рацию к груди, как ребенка.

Рация работала… Батарея вела огонь. Исаюк вышел из блиндажа, чтобы хоть немного подышать морским ветром. Он снял фуражку. «Как я устал, — говорили его глаза, — но если бы вы знали, сколько я могу еще не спать, у меня и мысли нет о том, чтобы лечь отдохнуть».

В эти минуты к нам и донеслись сквозь гул моря и канонады заветные строчки песни:

Пел рослый моряк с баяном в руках, присев у орудия на край окопа. Баян звучал задумчиво и чисто, и песне было тесно в его мехах, как в груди было тесно тоске по любимому городу. Высоко над нами плыли облака. Унесите эту песню к Севастополю, скажите ему: мы идем!

…Я вспомнил невысокого человека средних лет в ватнике, распахнутом ветром, — майора Клинковского, командира батальона десантников. Ночью он стоял на причале.