В. А. Слепцов

Был ненастный ноябрьский вечер. Я сидел в своей комнате за письменным столом, вдруг дверь с шумом отворилась, и я увидал дробную фигуру в очках с клинообразной бородой.

Выйдя из-за стола, я поспешил навстречу нежданному гостю, в котором узнал А.И. Левитова.

– Я тебе не помешал? – тихо спросил он, снимая с себя верхнее платье.

– Напротив, ты очень обрадовал меня своим посещением.

– Кажется, ты что-то писал?

– Начал рассказ из народного быта под названием «Змей».

– Это какой же такой «змей», уж не «огненный» ли?

– Видишь ли, в чем дело: некий сельский огородник вздумал по ночам делать визиты одной придурковатой девке в то время, когда она находилась в объятиях Морфея… Мужики решили, что к ней прилетает змей…

– Понимаю, понимаю!.. Я тоже обдумываю недурную вещицу, только сперва надо у кого-нибудь заполучить авансу… А что же, – садясь на диван, умиленно проговорил Александр Иванович, – не угостишь водочкой?

– Непременно!..

Мы выпили по стаканчику, беседа наша оживилась.

– Знаешь, какую новость я тебе сообщу? – торжественно возвестил мой «собрат по перу».

– А именно?

– На Знаменской улице в великолепнейшем доме открылась коммуна…

– Это что такое? Я тебя не понимаю… – Коммуна происходит от слова «communis» – общий… Другими словами, открылось общежитие, благодаря почину, авторитету и энергии Слепцова… Ты не знаком с ним?

– К сожалению, нет.

– «О-о! Познакомься непременно!» – скажу я словами Репетилова. Но что особенно прискорбно: Василий Алексеевич после своей повести «Трудное время» не пишет ничего. Вот этаких людей-то сечь да приговаривать: «Писать, писать, писать!»…

– Однако расскажи мне что-нибудь про эту коммуну.

– Дело в том, что в ней живут образованные молодые люди и девушки вместе, ежемесячно взнося в общую кассу известную сумму денег, которыми заведует Слепцов… Что ж? Мысль во всех отношениях прекрасная… Ты вот, например, платишь за свою комнату двенадцать рублей и за свои же деньги подвергаешься оскорблениям со стороны невежественной квартирной хозяйки, умираешь с тоски в одиночестве среди четырех облупленных стен, не имея и сотой доли тех удобств, которыми пользуются обитатели коммуны, а там ты, сидя перед камином, можешь услаждать свой слух звуками пианино или арфы, отводить душу беседой с интеллигентными людьми, имеешь под рукой все газеты и журналы… да, наконец, прими во внимание женский персонал, который, что ни говори, немало способствует подъему духа… Давай-ка выпьем…

– Ну, скажи, отчего бы нам с тобой не жить в таком раю?.. Для меня и для тебя совершенно безразлично, кому ни платить двенадцать рублей в месяц…

– Нет! Нас с тобой туда не примут…

– Это почему?

– А вот на каком основании: сегодня у нас имеются деньжонки, а завтра и даже послезавтра – ни гроша… В коммуне же требуется аккуратный взнос… там, брат, свой устав, составленный Слепцовым… Я раз говорил ему, дескать, нельзя ли мне в качестве хоть парии как-нибудь приютиться у вас, хоть, примером будем говорить, в кухне… «Ну, нет! – сказал Василий Алексеевич. – Это немыслимо, во-первых, потому, что у нас в кухне наблюдается самый строгий, педантический порядок, а ты любишь вследствие катара чуть не через две-три минуты плевать… Во-вторых, ты любишь выпить и из кухни можешь как-нибудь ворваться в самую коммуну и бушевать… А главное, все вы, народные писатели, страдаете безденежьем, а у нас живут люди более или менее обеспеченные: тут есть и дочка графа, и сынок Тит Титыча… Нет, Левитов, ты эту кухню выбрось из головы… Я лучше буду по временам оказывать тебе пособие в форме какого-нибудь пиджака, трех рублей, стеариновых свечей и так далее». Так поедем, если хочешь? – возгласил Левитов, допивая последний стакан водки. – Об извозчике не заботься… Слепцов ему заплатит.

Мы отправились… Я был немало изумлен, когда Левитов по приезде на Знаменскую улицу приказал извозчику остановиться у ярко освещенного подъезда громадного дома, напоминавшего своей внушительной наружностью совершенный дворец. С необычайной развязностью Александр Иванович миновал солидного швейцара с булавой и начал подниматься по лестнице, украшенной статуями греческих богов и экзотическими растениями. Следуя за своим собратом, я уж начал подозревать его в сильном кураже, когда он вдруг остановился на первой площадке и с необыкновенной силой нажал пуговку электрического звонка…

– Вот, брат, где помещается коммуна-то, – многозначительно проговорил Левитов. – А ты думал, где-нибудь под крышей?.. Нет! Что ни говори, а Слепцов философ… он знает свое дело…

Мы очутились в роскошной квартире с необозримой анфиладой комнат, освещенных люстрами, лампами с затейливыми абажурами и бра на стенах. Повсюду слышался веселый шумный говор, смех, споры, а где-то вдали раздавались мелодичные звуки фортепиано.

Но вот и сам Слепцов.

– А-а! Александр Иванович! – раздался приветливый голос. – С кем это ты?..

– Ты незнаком с Николаем Васильевичем Успенским? – таинственно возвестил Левитов.

– Очень, очень приятно…