Узбекистан 1987-89, в сапогах

 … волна горячего воздуха, пошатнувшая нас, стайку испуганных мальчишек, на выходе из самолета. Никогда раньше я не ощущал такой оглушающей жары!

потом долго на поезде, по несколько человек на полке, остатки домашней еды, водка, сопровождающий офицер смотрит на пьяных с глумливой иронией, но не возражает; за окном удивительная желто-коричневая пустыня – о, о, пацаны, смотрите, верблюд!!! – и посреди нее непонятно откуда взявшееся магометанское кладбище с синими куполами…

ворота открываются; мы, похмельно щурясь, неумело строимся; много яркого, слепящего, солнце, беленые заборы, стены казарм, разметка на плацу. Сильно пахнет известкой и еще чем-то незнакомым…

… через много лет, в транзитной зоне аэропорта Ашхабад, я узнал и этот запах, и коридоры и стены, в окне была видна одинокая чинара, очень хотелось туда, но было нельзя…

«Э! Салабоны! Вешайтесь!», – там в стороне, стоят и насмешливо смотрят эти страшные, усатые, в тапочках и расстегнутом до пупа х/б («Слышь, братан, кроссы скидывай, все равно там отберут!»), нам пока мимо;

в столовую, где один из них быстро и больно стрижет нас, вместе с волосами на пол падает что-то непоправимое…

* * *

Сказать, что в следующие месяцы меня сильно интересовало всякое краеведение, это - ну, как бы, хм... Но я чувствовал, что нахожусь в очень необычном месте.

... ранним утром, я (намотанные в спешке и неудобно сбившиеся портянки) стою в строю таких же, только вскочивших с кроватей, ничего не соображаю и даже не пытаюсь вникнуть, почему на нас так громко орут. Несколько секунд неподвижности, пока еще не надо никуда бежать...

... удивительные азиатские голуби (горлицы, как я потом узнал), тонкошеие, изящные, топчутся в метре от начальственного хромового сапога. Их гуление сливается с округлыми вскриками других птиц и стрекочущими волнами насекомых. Это ненадолго: еще час, солнце окрепнет, растеряет утреннюю нежность, и вся эта живность умолкнет, пришибленная жарой.

первые месяцы в увольнения нас не пускали, но по дороге на работу (цемент, лопата, стройбат) можно было, привалившись к борту грузовика, рассматривать урывками: непривычное устройство улиц (вдоль заборов и домов обязательная канава, арык), женщин, одетых в яркие разноцветные штаны, мужчин в халатах и тюбетейках, увитые виноградом шпалеры в садах, вывески: на кумаче: хош гельдиниз!, на продуктовой лавке: озик овкатлар. Узбекистан.

Работать с непривычки и по жаре было поначалу убийственно тяжело, но иногда можно было урвать праздности (невозможной в казарме), ожидая цементовозку, например. Несколько минут поваляться в тени и понаблюдать за местной живностью.

Мне нравились богомолы с прижатыми к груди лапками, зеленые, полупрозрачные, незаметно замершие среди листьев. А еще были мохнатые свирепые черные тарантулы, одного из которых мы поймали в банку, от бессильной злости он вцеплялся и перемалывал в щепки любую деревяшку, засунутую к нему... Встречались и черепахи, и громадные вараны - но чаще всего мы работали в пустыне или в лишенных жизни местах вроде цемзавода.

Иногда работали с гражданскими. Бригадиром был русский, Васильич, маленькая сухощавая гнида, любитель с оттяжкой ударить в ухо. Меня он оставил в покое после того как я схватил кирпич и сказал: «Еще тронешь - уебу!». Не знаю, хватило бы у меня духу и в самом деле ударить - но ведь и он тоже этого не знал.

В бригаде Васильича было трое узбеков-каменщиков, тихих. Говорили они немного, в свободные минуты садились на корточки и молчали. Может, говорить им мешал насвай - смесь известки с каким-то растительным слабым наркотиком (типа индийского пана, бетеля), который кидается под язык. Называлось это «курить насвай», хотя табака в нем не было. К нам они относились сочувственно и иногда угощали нас, вечно голодных, блаженно вкусными лепешками. Кстати, на узбекском русском говорят не «лепешки принесли», а - «лепешка пришла».

Обед (возвращаемся в часть). «Слева колонной по одному, для приема пищи...». Поначалу это «прием пищи» казалось мне особенно идиотским... Потом - ничего, привык.