Утренние фонари

Лариске стукнуло тридцать пять, Вадику почти сорок. Семьи из них не вышло, хотя разводиться уже не собирались. Просто по бездетности оба они тяготились пустотой, как две прислоненные друг к другу половинки общего, не имеющего единения.

Вадик работал, Лариска тоже. Вадик после работы шел домой, и Лариска шла домой. И все как у всех. Вечером молча ужинали, молча тыкали пальцами в планшеты, молча ложились спать. Нет, они общались, конечно, не значилось между ними ни стены, ни пропасти. Но не соприкасались:

— Ты как?

— Норм. А ты?

— Ок!

Тему работы давно условились не поднимать — все равно не понять ей инструктора, а ему терапевта. А делать вид… С этим сразу как-то не задалось, с первого года. Грохнул как-то Вадик по столу ладонью:

— Так! Буду любить тебя всякой, но никогда не делай вид и не притворяйся! Я это не-на-ви-жу!

Она, конечно, все равно входила в роли по надобности, но не россыпью, как раньше, а скупой щепоткой, в точном соответствии с целесообразностью. Терапевт все-таки.

Лариска знала, что Вадик ее не винит, в конце концов — он притворяться не умел, если б винил, сказал бы. Но сама она себя простить не могла.

Жуткая эта и немая тишина. Такая удобная и комфортная, некоторые завидуют. Нет, правда, придешь с работы, быстрый ужин, смартфон, компьютер, телевизор — и тут она, подарок судьбы — тишина. Здорово. Будь она проклята!

Вечером Лариска случайно коснулась Вадика рукой. Это впрямь случайно вышло. Он еще не спал, руку отдернул. Рефлекторное. А ночью, когда заснул — обнял ее нежно. Подсознательное.

Он, вообще, суровый парень. По крайней мере, раньше был. Бей хоть лопатой в лоб — ни вздохнет. Но, когда закончил контракт, Лариске тяжелее было. Правда, только и говорил:

— Мужик на войне — как дома, а дома — как на войне! — и смеялся. Больше про войну никогда и ничего. Где бывал, что делал? Служил.

А она его ждала, ждала, ждала! Ох, ждала она его!

Тогда и в церковь пошла, отводила душу. Помогло. Отвела. Да и он живой вернулся, теперь вот инструктор. Бороду отпустил, брутальный. Ну, да пусть.

А там, где он защищал интересы Отечества, много всего взрывалось, устремлялась в небо земля и взгляды людей, которые не хотели взрываться. И многие там видели Бога, Его хорошо видно с такого ракурса.

А вернулся, ее в церковь повел. Знал бы он, как она в этой церкви своими слезами полы вытирала, особенно перед иконами Сирийских святых.

— Я, — говорит. — Мечтал, приду домой, и буду думать, как тебя в Церковь затащить. А ты тут своя уже.

Она только улыбнулась и дверь перед ним открыла:

— Заходи. Расскажу, что к чему здесь.

Посмеялись. Зато теперь вместе, а ведь когда на контракт пошел, уже разводились. Не дай Бог!

Теперь только тишина мешала. Особенно из-за его молчания. Нет бы, сказал что-нибудь, даже пусть и сердился бы, ругал бы ее! Хотя, нет, было бы еще хуже…

Гинеколог ее лучшая подруга. Говорит всегда одно и то же:

— Лорик! У тебя все нормально. У тебя нет ничего, никаких патологий. Но… Так уж ты сконструирована. Не выйдет у тебя беременность удержать, прости, родная.

“Так сконструирована”, что залетает, а выносить не удается, не цепляются детишки-ребятишки, соскакивают. Самый упрямый три с половиной месяца продержался. Этот точно бы в папу получился.

А теперь замкнутый круг: работа, вечер, тишина. Ночь, утро, работа.

Батюшка советует — “Терпите и молитесь, Господня земля и исполнение Его Вселенной”. Вадик терпит, но все молча и без Лариски.

— Батюшка говорит, что можно из детдома взять малыша, — как-то сорвалось у нее. Понятно, что родить самой хочется, но тишина, она ведь не в ушах, она прямо в сердце. И там она такая громкая, что все заглушает. И голос у тишины этой точь-в-точь как Ларискин, когда она рыдала от того, что сорвался тот, самый упрямый. Они ведь с Вадиком уже зацепились, уже надеялись начали. А теперь только в детдом.

Вадик даже не усмехнулся, как это бывает с ним, когда ему лень говорить. Он не только суровый, он еще и равнодушный, и жестокосердный, и не любящий, и для семьи не пригодный! И Во-об-ще!

Вадик хотел, чтобы Лариска родила ему троих сыновей. Но теперь…Про детский дом он и слышать не хотел, а залетать она боялась. Каждый раз она падала в такое горе, что выдержать еще… А может — еще, и еще, и еще. Она не могла.

Да и ждать Лариска не могла тоже: жизнь ограничена по времени, недалеко красная линия, за которой уже поздно что-то начинать.

— Детский дом, — повторил Вадик почти без вопросительной интонации, но взглянув на Лариску, готовую сорваться в пропасть истерики, как он это называл, Вадик согласился:

— Когда едем? — он ненавидел эти ее пропасти. Но теперь, как бы поддержав ее своим согласием, он даже имел моральное право снова уткнуться в планшет. Ведь он, получается, не холодный и не равнодушный.