Утопленник

Открытый шалаш на берегу реки. На реке паром.

Занимается заря.

Кузьма.

Как книжка-то прозывается?

Матвей.

«Черный гроб или Кровавая звезда».

Потап.

Книжка занятная. В старину, говорят, и в нашей стороне тоже разбойник жил. Знаешь Булаткин лес… там просека-то…

Кузьма.

Как не знать.

Потап.

Тут он и жил. И грабил как… страсть! Проезду не было. Дедушка покойник сказывал, – он еще махонькой в те-поры был, – бывало, говорит, соберет махоньких ребятишек к себе, в лес, и ничего, не трогает; не то, чтобы, к примеру, бил, али что, – ничего. Ходи, говорит, ребята, завсегда.

Матвей.

Ребят он не трогает. Парнишку махонького за что? Хошь бы вот Микитку? Его за виски, коли он забалуется… вот его сейчас. (Берет Никитку слегка за волосы). Что, чертенок?

Никита (смеется).

Больно!

Матвей.

А тебе не больно хотца? (Никитка смеется). Постой, я тебя произведу. Бог даст, подрастешь, – репу воровать обучу. Ишь ты верченой!

Кузьма.

А ты, Микитка, скажи: я, мол, и без тебя воровать-то умею.

Никита (смеется).

Я и без тебя воровать-то умею.

Матвей.

Умеешь?! Ах, ты, паршивой! Так ты умеешь?!.. (Тянется к нему; Никитка, с звонким смехом, прячется за Потапа).

Кузьма.

Микитка, скажи: жену, мол, свою собственную на чаю пропил.

Никита.

Жену на чаю пропил.

Кузьма.

Свою собственную.

Никита.

Собственную.

Матвей.

Убью! За ноги, да так в реку и брошу, и матери не скажу.

Никита.

Не смеешь!

Потап.

Полно, дурашка! Ложись так-то. (Никита ложится на армяк).

Матвей (одевает его).

Где такой вор-парень родился, в каком полку он служить будет, на какой народ воевать пойдет?..

Потап.

Раз дедушка с ребятами пришел к нему…

Кузьма.

К разбойнику-то?

Потап.

Да… в лес-то. А он и говорит: скажи, говорит, старосте, чтобы беспременно в Спасов день на поклон приходил, а то, говорит, красного петуха к вам пущу. Староста заартачился, а он ночью село с обех концов и зажег. Все тогда погорело! Церква была у нас большая – и церква сгорела. Вот где теперь крест-то стоит, тут церква была. В те-поры, как она погорела, крест на самом на этом месте и поставили, чтобы во веки веков стоял… Чтобы, значит, чувствовать.

Кузьма.

Чтобы мы это понимали.

Потап.

Да, известно. Как, значит, тут церква была и вот теперича, например, крест. – И это, дедушка сказывал, как эта самая церква загорелась, сейчас до самого неба огненный столб встал… верст за пятьдесят его было видно. И стоял этот столб…

Демка (входит).

Словно бы по берегу кричит кто-то.

Матвей.

Что ж, пущай кричит.

Демка.

Может, тонет кто.

Кузьма.

Мелко, не утонет.

Потап.

Коли ежели около дубу кто сорвался – утонет: там глубоко!

Демка.

Лодку нешто отвязать…

Матвей.

Что-те коробит-то… черт.

Демка.

Да мне все одно, я так сказал. (Садится).

Матвей.

Кто теперь на реку пойдет, кому нужно?

Демка.

Я, братцы, однова тонул.

Матвей.

Пьяный?

Демка.

Выпимши.

Матвей.

Выпимши нехорошо: долго на воде проваландаешься; а пьяный – любехонько: ровно бы ключик, так и опустишься да сядешь на донышко пузырики пущать.

Демка (вздрагивает).

Страсть!

Матвей.

Река никого не помилует.

Кузьма.

Что говорить!

Потап.

А меня раз в Волге сом за ногу ухватил.

(Все смеются).

Матвей.

Вот на черта-то наскочил.

Потап.

Сейчас издохнуть! (Демка вздрагивает).

Матвей.

Да ты что трясешься-то, аль с фальшивым пачпортом по белу свету гуляешь?

Демка.

Да так, братец мой, как вздумаю это я, как было утоп-то, так индо лихоманка прохватывает.

Кузьма.

Да где ж ты это?

Демка.

В прокшинском бочаге.

Матвей.

Эк, тебя лешой-то куда занес!

Демка.

Были мы у кума на менинах, в Прокшине. Ну, известно, напились. И так я этого хмелю в свою голову засыпал – себя не помню. Кума прибил (все смеются), тетке Степаниде шаль изорвал… Просто, сейчас умереть, лютей волка сделался. И с чего бы, кажись: окромя настойки, ничего не пили. Кум-то: что ж ты, говорит, мою хлеб-соль ешь, а сам… да как хлясь меня в ухо, хлясь в другое!.. И так мне пьяному-то обидно показалось, кажись бы так вот зубами весь потрох из его выворотил! Вышиб я окно, выскочил на улицу, да бежать. Дело-то в самое в Воздвиженье было. Ночь темная, дождик так и хлещет. Выскочил-то я в одной рубахе, да и бегу ровно очумелый, и не знаю куда бегу, больно уж злость-то меня одолела. А собаки со всего-то Прокшина за мной… Батюшки мои! просто на части рвут.

Кузьма.

Вот оказия-то!

Демка.