Уицраоры

Предисловие

Будучи человеком не глубокого и не широкого ума, я, тем не менее, всё чаще огорчаюсь тому невежеству, которое могут проявить порой люди казалось бы умные. Их стремление во всём признавать лишь практическую, строго рациональную сторону объектов и процессов ввергает меня в недоумение. Представляя себе всякий иной подход к размышлению как что-то архаичное, эволюционно отжившее, они отрезают от бытия целую половину, если не больше, и к тому же половину во многом лучшую, поскольку в той, кажущейся им рудиментарной части зачастую и находится самая важная для человека, как для существа космического, ценность. Впрочем, огорчаться приходится и глядя в противоположную сторону, туда, где воцарилась иррациональная косность, вовсе отрицающая духовную эволюцию и не приемлющая по отношению к своей узко конфессиональной сфере никакого критического мышления. Такой когнитивный секуляризм ни к чему хорошему привести не может. Открытость мышления, как в рамках философской традиции, так и расширяющая эти самые рамки, есть необходимость настолько естественная, что вообще кажется странной идея об этом как-то особенно говорить.

Вы спросите, а при чём тут уицраоры? Ну да. Мы могли бы взять для нашего разговора и любую другую тему, главное, чтобы она с первых же слов вводила в замешательство и моментальное отрицание те категории мыслящих людей, на которые я посетовал выше. По ходу размышления я хочу убедить этих «скептиков» только в одном – в возможности философского диалога относительно самых «странных» на первый взгляд представлений. Это размышление могло бы затронуть и десятки других граней вопроса, пойти по другому маршруту, воспользовавшись обширной философской методологией. Если в сознание какой-то личности прорываются откровения и картины, у которых нет другого инструмента познания, кроме субъективного наблюдения, то разве эта личность должна их отвергнуть и разве должна выкорчевать из себя всякое желание над ними рефлексировать? Ни в коем случае! Ведь именно рефлексия и позволяет отделить сумасшествие от прозрения, позволяет выстроить СИСТЕМУ и тем самым обрести легитимность, вооружившись наиважнейшим для гуманитарной области научным критерием. Эта системность, вписанная в общепризнанные человеческие ценности и имеющая пространство для дискуссий не может быть отвергнута думающими людьми без всякого на то основания. Однако я попытаюсь представить грань наиболее простую из всех возможных.

Когда-то, кажется, Лейбниц1 полагал язык как нейтральное средство, назначенное для передачи смыслов от говорящего к слушающему. В ранних философских традициях к языку именно так и относились, не находя в нём никаких сложностей с идентичностью говоримого тому, что должно быть понятым. Но чем глобальнее и запутаннее становились объекты познания, чем более утяжелялись методы и системы, тем явственнее обозначалась проблема языка и как средства передачи, и как предваряющего любой разговор базового знания. Как описать вещи, до этого не виданные и не слыханные? К примеру, как объяснить Гаутаме Будде своим первым ученикам то, что никакой личности в привычном всем понимании не существует? Человек – это поток, состоящий лишь из пяти груд2, и ничего в человеке нет такого, что вмещало бы в себя его личность. Даже у богов нет личности! От трудности понимания такой истины, от правильной её интерпретации зависит не только твоя репутация как последовательного буддиста, но само твоё СПАСЕНИЕ, твоё полное освобождение от сансары3! А как описать цвет, которого не видел ни один человеческий глаз?! четырёхмерную форму, которую нельзя сравнить ни с одной из трёхмерных?! Сколь бы ни стремился язык к точному выражению описываемого, он никогда не приблизится к нему настолько, чтобы сделаться точным его клоном. Всегда будет некий смысловой люфт, порождающий интерпретации порою настолько далёкие одна от другой, что в итоге мы можем придти к полной противоположности тому, что пытался передать говоривший. А если передаваемое имеет ещё и неоднозначное, многоуровневое по смыслу содержание, то правильная трактовка и вовсе для многих будет затруднена. Вообще, человечеству присущи три основных формы познания: религиозная, художественная и чисто научная. Каждая из этих форм, хотя и самодостаточна, но никогда в реальности не может быть полностью отделена от других. Даже самый рациональный из учёных не в состоянии защитить себя от иррациональных воздействий (любви, вдохновения, сновидений, озарений и т.п.). Философия, как более частный метод, может оперировать как внутри каждой из этих сфер, так и синтезируя их в различных соотношениях. Существующая в науке и философии так называемая проблема демаркации, созданная в результате попыток строго разделить науку и ненаучные формы мыслительной активности, привела к возникновению постпозитивизма4, указавшего на отсутствие возможности такой демаркации.