Угловые

Окраина Петербургской стороны. Утро. Мелочная лавочка въ домѣ Мумухина, весь дворъ котораго заселенъ угловыми жильцами, переполнена покупателями. Все больше женщины съ головами, прикрытыми платками, кацавейками вмѣсто платковъ, накинутыми на голову. Изрѣдка появится мужчина, спрашивающій табаку за три копѣйки, или дѣвочка ниже школьнаго возраста, требующая булавокъ на двѣ копѣйки или что-нибудь въ этомъ рогѣ. Мужчины на работѣ или опохмеляются, дѣти въ городскихъ училищахъ.

Въ лавкѣ холодно, на дверяхъ намерзли ледяныя сосульки, пахнетъ треской, кислой капустой, дряннымъ деревяннымъ масломъ. Лавка освѣщена керосиновыми лампами, хотя уже давно на улицѣ брежжется сѣроватый дневной свѣтъ. Передъ иконой на самомъ видномъ мѣстѣ, между банками съ пастилой въ палочкахъ и съ мятными пряниками, теплится лампада. Подъ лампадой свидѣтельство на мелочной торгъ въ деревянной рамкѣ подъ стекломъ, а около него высятся сахарныя головы въ синей бумагѣ. За прилавкомъ рыжебородый приказчикъ въ замасляномъ картузѣ, въ полушубкѣ и передникѣ. Около него подручные мальчики. И приказчикъ, и мальчики мечутся какъ угорѣлые, отпуская токарь. Стукаютъ мѣдяки, опускаемые въ выручку черезъ щель въ прилавкѣ, звякаютъ вѣсы и въ то-же время громко происходить выкладка на счетахъ. Суетня страшная, а приказчикъ то и дѣло кричитъ на подручныхъ мальчишекъ:

— Порасторопнѣй, порасторопнѣй, ироды! Въ носу не ковырять! Отпускайте покупателей!

Молодая еще, но сильно испитая женщина съ подбитымъ глазомъ, выглядывающимъ изъ-подъ платка, ставить на прилавокъ глиняную чашку и дѣлаетъ заказъ:

— На пятакъ студня, на копѣйку польешь его уксусомъ и постнымъ масломъ и на четыре хлѣба.

— Сегодня на деньги, Марья Потаповна, — дѣлаетъ замѣчаніе приказчикъ.

— Да знаю, знаю ужъ я. Вотъ гривенникъ, — отвѣчаетъ женщина.

— А когда-же должокъ-то по заборной книжкѣ?

— Да скоро. Вотъ ужъ дрова дармовыя раздавать начали, такъ, я тебѣ свою порцію. На что мнѣ теперь дрова? Я въ углу съ лѣта живу.

— У Кружалкиной?

— У ней. Она-же отъ меня и квартиру приняла. Вѣдь изъ-за того-же я и прошеніе о дровахъ подала, что лѣтось квартиру держала и въ старомъ спискѣ я нахожусь, что въ прошломъ году дрова получала.

— Дама-воронъ. Я про Кружалкину. Не выпуститъ она твоихъ дровъ. Вѣдь, поди, и ей за уголъ должна.

— Должна малость. Да что-жъ изъ этого? Я ей изъ рождественскихъ приходскихъ уплачу. Я въ приходское попечительство подавала о бѣдности. На Пасху на дѣтей два рубля получила. Ахъ, да… Дай еще трески соленой на двѣ копѣйки. Самъ придетъ, такъ ему мерзавчикъ подзакусить надо.

— Какой самъ? Вѣдь вашъ самъ на казенныхъ хлѣбахъ сидитъ? — спрашиваетъ лавочникъ, отпуская товаръ и опять кричитъ на мальчишекъ: — Поживѣй, поживѣй, щенята! Не зѣвать!

Женщина улыбается.

— Хватилъ тоже! Ужъ у меня съ Покрова новый, — даетъ она отвѣтъ.

— Охота тоже… — крутитъ головой лавочникъ. — Вамъ, Ольга Яковлевна, что? — задаетъ онъ вопросъ женщинѣ въ черномъ платкѣ.

— Полъ-стеариновой свѣчки можно? Мнѣ воротнички и манишки гладить, а подмазать утюга нечѣмъ.

— Да за четыре копѣйки есть свѣчка семерикъ. Возьмите цѣльную.

Женщина съ подбитымъ глазомъ, получивъ покупки, не отходитъ отъ прилавка.

— Ты говоришь, охота… — продолжаетъ она разговоръ. — Вѣдь женщина я тоже… Ты-то вѣдь самъ каждый годъ ѣздишь къ своей въ деревню.

— У насъ законница на каменномъ фундаментѣ. Она мой домъ бережетъ.

— Ну, не въ Питерѣ законы-то разбирать. Здѣсь на каждомъ шагу соблазнъ. Что своего стараго забыла, то вѣдь какъ онъ меня утюжилъ-то!

— Однако, и этотъ тоже охулки на, руку не дастъ. Вонъ око-то какъ разукрасилъ! — замѣчаетъ лавочнику кивая на глазъ покупательницы.

— Ну, все-таки поменьше, какъ возможно! Ахъ, да… Соли на копѣйку. Только ты повѣрь въ долгъ. Больше денегъ нѣтъ.

— Марья Потаповна, и такъ за вами тамъ больше двухъ рублей. Тебѣ чего, дѣвочка? Гвоздей обойныхъ? Отпустить гвоздей обойныхъ! Никешка! Чего ты глаза-то рачьи выпустилъ? Вотъ гвоздей обойныхъ и капусты кислой спрашиваютъ! Вамъ хлѣба шесть фунтовъ? Сейчасъ.

Въ рукѣ лавочника блещетъ громадный ножъ. Звякаютъ чашки мѣдныхъ вѣсовъ.

Женщина съ подбитымъ глазомъ не отходитъ отъ прилавка.

— Кузьма Тимофѣичъ… — говорить она лавочнику. — Отпустите фунтъ соли-то до завтра. Фунтъ соли и махорки на три — такъ оно и будетъ пятачокъ.

— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. Изволь.

— Кузьма Тимофѣичъ, у меня сынишка нынче изрядно достаетъ. Онъ счастьемъ на Пантелеймоновскомъ мосту торгуетъ, по вечерамъ торгуетъ и все ужъ три гривенника ночью принесетъ. Билетики такіе есть… счастье… Ну, жалостливые господа и даютъ ребенку.

— Скажи, какая богачка! Ну, а все-таки сегодня за деньги, а завтра въ долгъ.

— Богачка или не богачка, а коли-бы мой новый собственный-то не отнималъ у него на вино, то всегда-бы я была при деньгахъ. Мальченкѣ иные господа и пятіалтынничекъ сунуть.

— Такъ ты самого-то по шеѣ.

— Эка штука! Онъ такую сдачу дастъ, что и сюда за студнемъ не придешь. Отпусти на пятачокъ-то товару до завтра.