Удивительное путешествие Помпония Флата

Да хранят тебя боги, о Фабий, от недуга, подобного моему, ибо из всех способов очищения организма, что посылает нам судьба, самый долготечный и привязчивый — несварение желудка, или, попросту говоря, понос. Мне довелось не раз страдать им, как это обычно и случается со всяким, кто рискует посетить самые заброшенные уголки нашей империи и даже пересекает ее границы в поисках знаний и достоверных фактов. А дело было так: однажды в руки мне попал папирус, обнаруженный якобы в этрусском захоронении, хотя в действительности происходил он, по заверениям продававшего его человека, из более далекой страны. Там я прочел про реку, воды которой делают мудрым всякого, кто испил их. Имелись в папирусе и кое-какие указания, позволявшие догадаться, где та река находится. Без долгих колебаний пустился я в путь и вот уже два года как пробую воду из любой встречной реки, но единственным результатом таких опытов, о Фабий, стало заметное ухудшение моего здоровья, и посему вышеназванный недуг во все время странствия был неотлучным моим спутником, а также, клянусь Геркулесом, слишком докучливым и слишком уж откровенно дающим о себе знать.

Но вовсе не о недугах своих намерен я поведать в этом письме, а о той необычайной истории, в которую попал, и о людях, с которыми свела меня судьба.

Скажу раньше всего, что поиски привели меня из Понта Эвксинского в земли, простирающиеся от Трапезунда до Киликии, туда, где течет странная река, темная и глубокая, и если скот выпьет воды из нее, то коровы делаются белыми, а овцы черными. Целый день ехал я верхом и добрался наконец до нужного места — спешился и тотчас два раза подряд выпил воды, поскольку с первого раза она, как мне тогда показалось, не произвела в моем организме никакого действия. Но вскорости помутилось у меня в глазах, сердце бешено заколотилось и тело словно бы увеличилось в размерах — из-за того, видно, что вмиг закупорились какие-то внутренние каналы. Так что собраться с силами и двинуться в обратный путь стоило мне огромного труда, поскольку я едва держался в седле, а главное, потерял всякую способность ориентироваться по солнцу, которое видел скачущим самым нелепым образом с одного края горизонта на другой.

Короткое время спустя услышал я мощный взрыв, случившийся, как ни странно, в моем собственном организме, и тотчас силой этого взрыва выбросило меня из седла, и отлетел я шагов на двадцать от лошади, а та в диком испуге бросилась прочь, оставив меня лежать в самом жалком состоянии и лишенным чувств.

Не знаю, долго ли я так пролежал, но, очнувшись, увидал вокруг себя большой отряд арабов, которые с изумлением рассматривали меня, спрашивая друг друга, что это за человек и как он в одиночку забрался в такую даль. Я же едва слышным голосом сообщил, что являюсь римским гражданином, происхожу из патрицианского рода, зовусь Помпонием Флатом и что по причине легкого недомогания свалился с лошади.

Они внимательно выслушали мой рассказ и принялись между собой обсуждать, как со мной поступить. Наконец один заявил:

— Давайте возьмем себе то немногое, что на нем еще осталось, потом попользуемся им для своего удовольствия многажды, после чего отрежем ему голову, как обычно поступают с путниками люди нашего вероломного племени.

— Нет, — сказал другой, — я считаю, надо напоить его и накормить, а потом посадить на верблюда, и пусть едет с нами, пока не встретится нам на пути кто-либо, кто сможет вылечить его и взять на себя заботу о нем.

— Ладно, пусть будет так, — сказали остальные, мгновенно переменив свое мнение.

После чего они подняли меня с земли, привязали веревками к верблюжьему горбу и двинулись дальше. На закате караван остановился, и арабы разбили лагерь у подножия песчаной горы, на которой развели костер, а на ночь они поставили дозорного, чтобы не подпускал близко львов или же ночных грабителей.