Убить Зверстра

Храмы никогда не молчат.

И этот тоже. Над ним парят стаи птиц и, усаживаясь на колокольню, ве­сом своих маленьких тел извлекают из ее притихших горл робкие, прозрачные звуки, по­висающие в небесах, простирающиеся над криком и гамом улиц, уподобляясь потрески­ванию молний во время дождя.

И раз, и два, и три настойчивые коготки птичьих лапок царапают звенящий, гото­вый к отклику металл, снова и снова выстреливая ввысь гирлянды изломанных нот. Птицы над храмом не перестают кружить. Что притягивает их туда, какая сила удержи­вает возле себя, если рядом есть молодой роскошный сквер с липами, кленами и дубами, спорящими высотой с крутобокими куполами?

Темны окна храма, пусто у его ворот, но он не молчит.

«Храмы никогда не молчат» — думает, глядя на храм Преображения Господнего, Дарья Петровна Ясенева, и, словно почуяв ее мысли, крылатая стая вновь поднимается с покатых сферических крыш, с гомоном взмывает выше и кружит над сквером. Девственный грай пернатых, каким он был во все времена, перекрывает стук трамваев, по периметру огибаю­щих площадь, шорох тенью снующих машин, грохот рядом располагающейся стройки. Всякий звук, что не рожден ходом бытия, сотворенного Богом, тонет в перекрикивании стаи.

Но… это слышит не каждый. Иному кажется, что и нет их, птиц. И скажи кому-ни­будь Дарья Петровна, что храмы всегда звенят, что они посылают в мир чистые призыв­ные голоса свои, взывают к смертным о душе, кличут под свои своды, ее бы и слушать не стали. В лучшем случае, похлопав по плечу, снисходительно произнесли бы:

— Это прекрасно, но, дай-то Бог, вам скоро полегчает.

В худшем — был бы удивленный взгляд, как был у Него, сдвиг плеча, как сделал то­гда Он, и недоуменные слова, живущие в ней и сейчас, произнесенные Его голосом:

— Дарья, о чем ты толкуешь? Господи, да у тебя крыша поехала…

— Напрасно ты так со мной, — помнится, оправдывалась она. — Я всегда тонко ощущала жизнь. Ты просто не знал об этом.

— Как ужасно иметь жену с такими странностями, — красноречиво подчеркнул Он, словно сам был из другого теста.

Этим была подведена черта под их долгими отношениями, благословившими Его в большую литературу. Теперь Он — там, а она — здесь, в начале пути, который Он не одобрил, более того — женоненавистнически осудил.

Многое она не успела сказать: в тот момент не нашлась, а позже — не стала воз­вращаться к исчерпавшей себя теме.

Но мысли, оформившись в убеждения, наплывали и наплывали, рождая сонмища слов, жгущих ее изнутри, разрывающих уста в поисках выхода. Однажды им это удалось, они вырвались тугими стихотворными строчками. Так начался ее второй жизненный цикл.

Эти строчки летали птичьими стаями, беспорядочным многослойным строем, сталкивались и исчезали из памяти, будто кто-то вычеркивал их требовательной рукой, затем вновь возникали в других комбинациях, пока не опускались ей на плечи выверенными наполненными строфами. Тогда она слышала семинотное дыхание храма.

Вот и теперь, продолжая внутренние монологи, прокручивая диалоги, которые могли бы иметь место тогда, в оглядке изменяя ход событий в счастливую для себя сторону, имея ничем не обоснованную убежденность, что все еще вернется на круги своя, она шептала выплывающие из калейдоскопа вариантов строки:

Мир без тебя… он, право, ада горше.

Ты для меня — живительный исток.

Да что мне суд и что мне строгий бог?

Хочу с тобой быть чаще, больше, дольше.

Сквер еще не сбросил снега.

Теплая бесснежная зима подарила на исходе своем легкий февральский мороз и пушистый, неколкий иней, укрывший дома, деревья и провода, повергший мир в белое очарование.

Зналось, что это ненадолго, что чистые одежды потемнеют, опадут, истают, но верилось — их светлость и непорочность еще долго будут властвовать над людьми.

А над городом навис ужас.

1

Волк вышел на охоту. Ему необходимо было найти очередную жертву и растерзать ее. Волк был не тем безобидным серым хищником, о котором когда-то сочиняли сказки, снимали мультфильмы, который говорил с несколькими поколениями детей живым голосом Анатолия Папанова.

Этот волк был двуногим, из числа человекообразных, с ограниченным разумом, тронутым больным воображением. Это роковое сочетание сделало его чудовищем. Под именем Зверстра (зверь + монстр) он был известен городу: зверь, потому что при удовлетворении своих естественных потребностей руководствовался лишь природными инстинктами; а монстр, потому что программа этих инстинктов у него была сбита, в результате чего он и в животном своем начале был ублюдком. И знал об этом. Но в той же мере, в какой таился от людей, он берег и лелеял в себе роковое отклонение от нормы, так как считал, что ему подарено судьбой испытать во сто крат больше чувств по разнообразию и во сто крат глубже по интенсивности, чем остальным.