У церкви стояла карета

Когда дед выпивал третью или четвертую, он любил выйти из-за стола, усесться на лавке так, чтобы были видны выглядывающие из-за кустов малины купола, и вполголоса затянуть о том, как у церкви стояла карета.

У Васильевны все сыновья поумирали, а сама она хотела в петлю влезть, да боялась: грех. Так и жила неприкаянной, а годочков ей Господь много отмерил. Годочков уныния и ожидания смерти. Врагу не пожелаешь!

Что-то в Москве у Маньки не заладилось. Злые языки говорят, что она там проституткой стала, красила губы алым и стояла на Тверской. Вернулась она, а здесь и мужа-то не найти, все шарахаются, даже последние алкаши. Так и перецвела.

Теперь я знаю.

Безымянная деревня встретила нас стрекотом сверчков, криком запоздалой птицы и холодной росой. Пустодомкин вытер красное лицо и скинул с плеч рюкзак. Более выносливый Концарёв только усмехнулся и выдохнул: «Пришли».

А деревня была большой и, наверное, некогда очень богатой, не подломленной ни коллективизацией, ни войной, ни чем там еще могло рубануть поперек хребта за долгий проклятый век. Заборчики досочка к досочке, настоящие бревенчатые дома, резные наличники, коньки с квадратистыми мордашками на крышах. Как будто кто-то украл улочку из купеческого приречного городка и перенес ее за тридевять земель, чтобы поставить здесь, в сердце векового леса, в десятке километров от ближайшего поселка.

На картах деревня не значилась никак, но в ней оставались люди. И церковь где-то должна была стоять. Вспомнилось, как еще школьником я садился на электричку, чтобы, отъехав подальше, наткнуться на такую вот умирающую деревню. Иногда брал с собой друга или девушку, иногда один отправлялся. Тянуло меня туда, как магнитом тянуло. И страха не было. Теперь же стало тревожно, отчего-то.

− Где-то тут он и живет, − сказал Концарёв. − Пошли, поищем.

Из почтовых ящиков торчали листья подорожника. Видимо, дети играли. Хотя... откуда тут взяться детям?

Шест колодца-журавля кто-то переломил пополам. Плохо, должно быть, здесь с водой.

А вот и пожарище. Горело давно, но яростно, и как только на соседние избы не перекинулось? Крыша провалилась в комнаты, чернели обуглившиеся бревна.

Так и сражались в глазах смотрящего изначальная красота деревни и признаки распада, грядущего поражения в битве с расстоянием, забвением, алчной природой, возвращающей свое. Приговор Безымянной был вынесен, но еще не приведен в исполнение.

В самом большом доме жили. На стук откликнулись скрипуче и недовольно. «Иду, иду». Зашаркали по истоптанному полу мягкой обувью.

− Здравствуй, отец, − с улыбкой произнес Пустодомкин.

− Здравствуй, коли не шутишь, − открывший дверь старик недоверчиво оглядел нас.

− Нам бы вашего главного увидеть. Ты?

− Нет, не я. Иван в доме у церкви живет. Хороший мужик, хоть и пришлый. Хозяйственный, слабого в обиду не даст, − и старик посмотрел на меня так странно-странно.

Мне он показался неприятным, неласковым, и я смолчал, даже не поздоровался. Зато в разговор вступил Концарёв.

− Я Андрей Концарёв, − свою фамилию он выговорил, глотая первый слог невнятным «к`н», словно стеснялся, словно желал вместо простецкого Концарёва быть звучным Царёвым. − Это вот коллеги мои. Нужно поговорить с деревенским старостой.

− Мы Ивана так не кличем.

− А как называете?

− Председателем, по-старому.

− Ну, хорошо, председателем. Где у вас тут церковь, не знаем, но дело важное, государственное. Вы уж проводите, не откажите.

Старик пошамкал беззубым ртом, подумал о чем-то своем, глубоком, и кивнул.

− Раз государственное...

А коровку-то у отца со двора прямо и свели. Кто успел, когда, − никто не видел и не знает. Вечером она стояла, а утром − уже нет. Хорошо, что теленка в доме держали. Слабый он был, все мерз, его и взяли к печке. Лежал, сосал тряпочки, бодаться пытался. Смешной. Хотя бы он остался. Вымахал потом такой! − смотреть страшно, а все ж я не мог бояться, помнил и тряпочку, и головушку его безрогую, что в ладонь отцовскую тыкалась.

Я помотал головой. Чертовщина иногда случалась спонтанно, и от этого становилось неловко, почти стыдно. Этот ли старик про теленка говорил или сам дом вдруг решил частичку своей истории поведать? Концарёв поднял бровь: что, мол, с тобой, товарищ? − но я покачал головой. Я-то свое дело всегда твердо знал. Бывает такое, что человек рождается бознать зачем, мается всю жизнь без дела, то за одно, то за другое берется, и все ему постыло, чуждо, аж до ломоты в костях. Так и сходит в могилу, и мало кто к этой могиле приходит. Не стоит на видном месте граненый стакан, накрытый черным хлебом, и не синеет имя раба божьего на клочках бумажек, что лежат при церковных лавках. А случается и обратное. Уже ребенком я понимал, что есть у меня предназначение, Грааль, как у сэра Галахада. И путь у меня был, сиречь, подвиг.