У самого Черного моря. Книга II

Вот и все…

Мы оставили Севастополь. Мы, истребители, улетаем на самолете Ли-2, транспортной тихоходной машине.

Рядом со мной — Яша Макеев. В лице лейтенанта есть что-то восточное, монгольское. Только курносый нос выдает в нем природного русака. Смелый до дерзости Яша был верным товарищем в севастопольском небе. Последний вылет мы сделали вместе, штурмовали уже занятый немцами Константиновский равелин.

Смотрю на пилотов. Да, немного осталось нас, поднявшихся с мыса Херсонес! Многих оставили там, в рыжей от крови, изрытой металлом земле.

Там же оставили «яки». Искалеченные, избитые в воздушных боях самолеты. Они отвоевали свое. Даже казалось странным, что эти, в огромных пробоинах крылья и фюзеляжи, в рваных ранах рули совсем недавно поддерживал воздух, поющий за плексигласом кабины.

Улетая, мы не теряли веры в победу, не пали духом. Знали, что пока хоть один советский человек будет дышать, страна будет бороться. Но слишком много значил для нас Севастополь, и, когда силуэт Херсонесского мыса подернулся дымкой и я, обернувшись, не увидел уже ничего, кроме багрового пламени над оставленным городом, сердце сжалось от боли. Севастополь был частицей нашей души.

Прости, Севастополь!

Простите нас, побратимы, что остались в земле Севастополя!

Не завидуйте нам, оставившим город. Нам, на чью долю выпали эти часы и минуты кошмара…

Всё… Ни Херсонеса, ни зарева больше не видно…

Машина идет над водой. И море, обычно спокойное в этот месяц, катит сегодня гривастые волны, грозно клокочет, будто разделяет и боль нашу, и ненависть.

Смотрю на Яшу Макеева: хмурый, задумчивый. Наверное, все мы сейчас выглядим одинаково.

Мысленно ругаю себя: ничего себе, хорош командир, распустил нервы. Кричу товарищу в ухо:

— Яшка-а! Выше нос! Мы еще вернемся! Мы еще покажем этим гадам!

Яша повернулся ко мне. Пытается улыбнуться. Но вместо улыбки выходит гримаса.

Подходим к аэродрому. Не делая круга, летчик с ходу идет на посадку. Садится. Открывается дверь, и мы спускаемся вниз, на землю.

Вокруг тишина. Звонкая, непривычная. Кажется удивительно странным, что небо не рассекают трассы пуль и снарядов, что не слышно рева моторов «юнкерсов» и грохота бомб, что не дыбится от взрывов земля.

Замечаю, на кусте сидят какие-то птицы. Недоуменно прислушиваюсь: поют. Поют! Подхожу ближе — птицы вспархивают, улетают. На Херсонесе птиц не было. Это я точно знал.

Летчики садятся прямо на землю. Молчат. Без слов ясно: мыслями они там, в Севастополе.

Подходят механики, техники местного аэродрома.

— Друг, нет ли свежей газеты, — нарушает молчание Яша, обращаясь к подошедшему технику, рослому, вихрастому парню.

— Держи!

Читаем: «Только за последние 25 дней боев гитлеровцы потеряли на подступах к Севастополю до 150 тысяч солдат и офицеров, 250 танков, 250 орудий. 300 самолетов…».

Самолеты — это по нашей части.

«Правда». Последние дни мы не видели ее.

Бегут перед глазами строчки: «Подвиги севастопольцев, их беззаветное мужество, самоотверженность, ярость в борьбе с врагом будут жить в веках. Их увенчает бессмертная слава…»

Наверное, думаю я, все это так. Но о Севастополе уже говорится в прошедшем времени…

Глаза ищут сводку Совинформбюро.

«На Севастопольском участке фронта наши войска вели ожесточенные рукопашные бои с противником на окраине города…»

Вели… Сейчас, наверное, боев уже нет. Разве что разрозненные группы пытаются пробиться к партизанам.

Так военная судьба забросила нас на Кавказ.

Шло 5 июля 1942 года.

На стене разрушенного фугаской дома — кричащие буквы плаката:

И люди стояли насмерть. Не минуту, не две, не день… Одна Малая земля под Новороссийском держалась около года…

Солдаты сражались. А мы, летчики?..

Нам, как выразился тогда командир полка, нужно было хоть немного залатать раны. А по существу, заново сформировать полк. Сформировать, принимая и отражая удары наседавшего врага.

Полк разместился в небольшом приморском городке. Здесь было много частей, ожидавших получения самолетов. В очереди мы оказались далеко не первыми.

Летчики и техники, привыкшие к напряженной фронтовой жизни, скучали, переживали вынужденное бездействие.