У киоска, на взморье

Он остановился около узкой асфальтированной улочки, пересекавшей дорогу, и задумался: свернуть направо? налево?

Никакой разницы не было.

Дорога направо змеилась среди деревьев, огибала ресторан и упиралась в море. В ресторане был телефон-автомат, в ресторане было и мороженое.

Свернув налево, он в конце концов тоже подошел бы к морю, только по пути попался бы не ресторан, а киоск. В павильончике тоже висел телефон-автомат, а в киоске тоже продавали мороженое — в точно таких же вафлях, точно таких же пестрых обертках.

В мороженое вдавлено несколько орешков, поверх орешков клякса шоколадной глазури.

Он свернул налево, поскольку было все равно. Потому и было ему так хорошо в этом заброшенном прибрежном селении.

Четыре дня назад, в полдень, он повздорил с начальником и заявил, что уходит в отпуск, поскольку никогда не использует его до конца, вечно его отзывают, потом весь отпуск идет псу под хвост, и ни тебе благодарности, ни уважения, и вообще все это суета сует, весь этот балаган, и вообще, все держится на нем одном и, разумеется, ценой его собственного здоровья.

Он хлопнул дверью начальственного кабинета и понесся домой, превышая допустимую скорость, попутно заготовив парочку ласковых слов для тещи, которая, хотя и проживала отдельно, в соседнем доме, неизменно встречала его у входа в кухню, теребя свой мятый передник, со стаканом прохладного сока в руке и кривой усмешкой на лице, словно это ее вина в том, что, когда он возвращается со службы, ему навстречу выходит она, а не его жена, то есть ее дочь. Мать, а не дочь.

Войдя в дом, он сразу направился в сторону кухни, но дверь была затворена, и он удивленно осмотрелся.

Пусто было в доме.

Он толкнул кухонную дверь, там никого не оказалось. Он бы, чего доброго, забеспокоился, но взгляд упал на круглые красные часы, что висели в кухне на стене. Часы показывали без десяти двенадцать. Еще рано.

Он глубоко вздохнул, вернулся в гостиную, рухнул в мягкое кресло перед телевизором и закрыл глаза. С закрытыми глазами он ощутил тишину и покой вокруг. Он сидел, погруженный в этот покой и черное безмолвие, не шевелясь ни телесно, ни мысленно, словно сгинул, растворился, и лишь последние удары черных часов в гостиной, отзвучав двенадцать раз, вывели его из забытья.

Он открыл глаза. Обе стрелки замерли на цифре 12, но ненадолго. Большая стрелка дрогнула и медленно поползла по новому кругу. И мысли его пробудились, встрепенулись.

Через пятьдесят девять минут теща приведет из садика юного повелителя дома, и тот не отлипнет ни на миг: почему-где-как-откуда-почему?

Затем явится из школы с портфелем в одной руке и с сумкой в другой принцесса. Она навылет прошьет глазами, точно разрывными пульками: не знаешь арифметики, так и не решай за меня задачки, потому как сегодня придется все перерешать.

Тогда зашебуршится в кухне старая, и по квартире поплывут ароматы двадцати семи специй.

Наконец, позвонив внизу и еще раз — в дверь, возникнет королева — белая, как полотно, с черными кругами под глазами, на двадцать лет старше самой себя, точно не с работы пришла, а вернулась с каторги.

Выяснится, что надо смотаться в супермаркет — то да се купить и, конечно, отволочь все пустые литровые бутыли да поулыбаться этой косомордой продавщице, чтобы наконец-то их приняла, потом набить сумку полными, а еще, как же иначе, взять шесть черных хлебцев, поскольку завоз всего раз в неделю.

Приедешь из супермаркета — вынь почту. Все эти квитанции, счета, банковские справки, письма друзей и родичей, которые, хочешь — не хочешь, придется читать и отвечать на них — тоже. Все прочее — по разным папкам, для каждого свое место, порядок, порядок прежде всего, а если нет — мало ли что, мил человек.

Вечером, когда уроки будут приготовлены и отвечено — не отвечено на сотни заданных вопросов, с восьми до двенадцати — телевизор: как все остается в семье да куда отправилось судно Онидина, да как схлопотал по мозгам некто Рокфорд, да как одного выродка загнали в угол лихие близнецы — блондин и брюнет — Хич-Кач, да какая жуть эти подвалы — английский стиль, и, разумеется, как тот обманул избирателей, а этот — правительство, и что будет завтра, и когда же, наконец, будет мир, если не война, да где сегодня забастовка началась, продолжается или закончилась, и сколько евреев искалечили арабы, да скольких — евреи, и все это никакой не импорт, а свой собственный товар.

Не исключено, что в разгар упоительного мордобоя Хича-Кача жалобно скрипнет дверь и скользнет, ни жива ни мертва, старейшая — рядовой, заступивший на вахту в пять утра и, само собой, доблестно отстоявший ее на солдатской кухне.