У Черных рыцарей

Юрий Дольд-Михайлик

У Черных рыцарей

Конвоир хлопнул дверью, и замок щелкнул, как пистолетный выстрел.

Гончаренко вздрогнул. И тотчас чувство острого недовольства собой овладело им. Услышав приговор - "расстрелять", Григорий дал себе слово не выказать страха и во что бы то ни стало держаться спокойно.

В жизни Григория бывали обстоятельства, когда приходилось напрягать все силы, чтобы побороть ту внутреннюю дрожь, от которой в минуту смертельной опасности сжимается сердце, перехватывает горло. И все же это состояние нельзя было назвать страхом... Скорее всего это была готовность к наихудшему.

Еще осенью 1941 года, когда он под именем Генриха фон Гольдринга перешел линию фронта, эта готовность к наихудшему помогла ему счастливо преодолеть все испытания во вражеском тылу.

Он сознавал, что смерть подстерегает его на каждом шагу, но без страха шел на любой риск. Даже в Бонвиле, на допросе в гестапо, когда он понял: еще мгновение - и придется пустить себе пулю в лоб! - даже тогда страха не было. Была собранность и готовность как можно дороже продать свою жизнь. Григорий знал: идет война, он послан на самый сложный участок фронта, где успех, где сама жизнь или смерть зависят от умения владеть собой.

В глубине души он гордился тем, что за все годы войны страх ни разу не захватил его врасплох, не парализовал мозг, волю к борьбе.

Откуда же появилось это чувство теперь, когда произошло то, к чему он во время своего пребывания во вражеском тылу был готов каждую минуту?

Внутренняя демобилизация? Очевидно. Когда кончилась война, он, словно непосильное бремя, свалил с плеч то напряжение, в котором должен был жить в годы войны, чтобы выдержать, выполнить все, что надлежало выполнить, дожить до победы. Ему тогда и в голову не приходило, что в радостном облегчении, которое он почувствовал, таится опасность новых испытаний.

Новых?.. Скажи лучше, последних, а точнее - последнего.

Странно, но и теперь не верится, что это произойдет. То есть умом он постиг неизбежность конца, но все его существо восстает против этого, протестует. Слишком уж неожиданно все получилось.

Неожиданно, конечно, только для него. А если учесть логику событий? Грустное занятие - логически обосновывать то, что привело тебя к такому бессмысленному концу. А впрочем, именно способность подчинять чувства и слепые инстинкты разуму и придает человеку силы достойно держаться до последнего.

Вот постепенно исчезает страх, который охватил тебя. И хоть ноет сердце о том, что ты хотел, но не успел совершить, но и эту боль можно преодолеть. Надо преодолеть! Ведь судьба и так слишком долго была к тебе милостива.

В памяти всплыли слова полковника Титова:

"Ты, Гриша, видно, в сорочке родился. Никто не верил, что ты вернешься домой живой и здоровый..."

Сказано это было просто, как говорят о таких вещах солдат с солдатом, но для Григория эти слова прозвучали как высшая оценка его работы в глубоком вражеском тылу.

И вот "родившийся в сорочке" - сегодня в камере смертников. И попал он сюда только из-за собственной ошибки. Нет, не ошибки, а ошибок! Ведь совершил он их не одну, а несколько...

Само решение о поездке за границу почти тотчас по возвращении на Родину, конечно, ошибкой не было. Даже полковник Титов, узнав о цели поездки, одобрил намерение Григория, хотя и считал, что задуманное им рискованно. Но Титов понимал: бывают обстоятельства, когда приходится пренебречь собственной безопасностью, - помочь другу, попавшему в беду, он и сам считал святейшей обязанностью, делом чести.

Нет, даже сегодня, в камере смертников, Григорий не упрекает себя за решение помочь Матини, не упрекает и Курта, письмо которого послужило всему причиной.

Как растерянно посмотрел на него Курт, когда, прощаясь, Григорий протянул ему часы и узенькую полоску бумаги с адресом отца! Бедняга просто опешил. Конечно, парень давно догадался об антифашистской деятельности своего гауптмана и чем мог помогал ему. Но что герр гауптман не немец? нет, такого Курт даже и не предполагал. Впрочем, и без того искреннее их прощание стало от этого еще теплее.

О неизменной верности Курта говорит и письмо, переданное через советского бойца, который в свое время бежал из плена к гарибальдийцам, провоевал с итальянскими патриотами почти два года, а теперь вернулся на Украину.