Тяжкий грех

30 июля 1816 года

Резиденция Синклеров

Номер 1, Гросвенор-сквер, Лондон

Этот день начался так же, как и все предыдущие. Ничто не предвещало беды.

Леди Айви Синклер проснулась к завтраку только в полдень. Она все еще чувствовала себя усталой и разбитой после вчерашнего праздничного вечера в Ковент-Гарден [1], который затянулся далеко за полночь. Развернув на обеденном столе номер «Таймс», она принялась живо обсуждать со своими сестрами Сьюзен и Присциллой преувеличенные и возмутительные сплетни из колонки светской хроники.

Поэтому когда Поплин, один из слуг — коих в целом особняке насчитывалось всего двое! — поставил перед ней серебряный поднос, Айви без всякой задней мысли принялась небрежно перебирать крайне немногочисленную, к ее величайшему сожалению, стопку писем и приглашений. Потягивая некрепкий и бледный чай, с хрустом пережевывая черствый гренок с капелькой сотового меда, она откладывала наиболее интересные по правую руку от себя.

Наступающий день не сулил Айви ничего примечательного. Пожалуй, можно смело сказать, что он изрядно отдавал скукой.

Но так было лишь до тех пор, пока она не сломала малиновую восковую печать на одном из посланий и, развернув его, не обнаружила письмо из Шотландии — то самое, которое самым решительным образом перевернуло ее жизнь. Разумеется, в тот момент Айви ни о чем таком и не подозревала, хотя первые же строки письма вызвали у нее чувство, очень похожее на панику.

«..Должен заметить, Айви, что в последнее время именно тебе более всех остальных моих детей наше славное имя Синклеров обязано позором, который ты навлекла на него…»

О боже! Глаза девушки испуганно расширились. Каждое слово казалось ей буквально выгравированным на писчей бумаге, и Айви тотчас же узнала сердитый крупный почерк герцога Синклера, своего отца.

Четко, с нажимом написанные буквы расплывались, руки похолодели, когда она поднесла лист бумаги к глазам.

«…Угомонишься ли ты хоть когда-нибудь или так и будешь беззастенчиво растрачивать свою жизнь, жадно заглядывая через забор соседки, завидуя ее жизни, ее окружению и желая ей болезней и недомоганий?»

Айви поспешно поднесла к губам чашку с чаем, чтобы подавить уже готовый сорваться с губ жалобный всхлип, но рука у нее задрожала столь сильно, что пришлось вернуть чашку на блюдечко, чтобы не расплескать ее содержимое. Посуда отозвалась протестующим дребезжанием.

«..Я более не намерен терпеть твои выходки. Тебе следует задуматься над своим поведением. Ты должна стать подлинным примером респектабельности и благопристойности. Настоятельно советую тебе приложить все силы к тому, чтобы стать леди, достойной обожания лорда Тинсдейла и принципов, которых он придерживается, — и тогда ты перестанешь вызывать в нем одно лишь изумление и он сделает тебе предложение, которое ты, несомненно, примешь. Заслужи уважение, которого требует имя Синклеров, — в противном случае, когда я через месяц наведаюсь в Лондон, тебе придется пожалеть об этом».

Содержание отцовского послания стало для Айви настоящим ударом. Долго сдерживаемый стон все-таки сорвался с ее губ. При всей лаконичности своего письма отец недвусмысленно напомнил дочери, чего ожидает от нее и какие меры примет в случае, если она не оправдает его надежд.

— Сьюзен… — Айви, потрясенная, подняла полные слез глаза на старшую сестру. Она не сумела совладать с собой, и звук собственного сдавленного и встревоженного голоса напугал ее еще сильнее.

Сьюзен сидела, поставив локти на стол и опираясь подбородком на скрещенные руки.

— Я уже говорила тебе. Нет, нас пригласили на чай к Кокбернам. Да, а потом на пикник в Уайт-холл.

Она с трудом разлепила тяжелые веки и посмотрела фарфоровыми голубыми глазами на сестру. Устало вздохнув и всем своим видом давая понять, что ее одолевает нестерпимая скука, Сьюзен убрала с лица прядь темных волос, запутавшихся в густых ресницах.