Ты не посмеешь

Она всегда предсказывала, причем в самых презрительных и обидных выражениях, что из них двоих он умрет первым. По ее словам, он не доживет даже до пятидесяти, она же, будучи все еще достаточно молодой и привлекательной, снова выйдет замуж, но при этом отыщет себе такого мужчину, которого будет за что уважать. Да, уж в следующий раз это будет настоящий мужчина!

Как-то он попытался было остановить поток ее бесконечных насмешек и спросил, как, по ее мнению, следует поступить ему, если первой на тот свет все же отправится она.

В конце концов, разве можно исключать возможность какого-нибудь несчастного случая? Ведь ему тогда придется всерьез задуматься о судьбе детей. Майкл уже имел возможность несколько раз доказать, что вполне способен сам о себе позаботиться, зато двенадцатилетняя Кандида с ее хитровато-лукавым и в общем-то довольно трудным характером представляла собой некоторую проблему. Девочка всерьез пристрастилась к чтению сомнительных американских триллеров, в изобилии стоявших на полках публичной библиотеки, и еще кое-каких, не менее низкопробных и скандальных книжонок, которые, несмотря на существовавший в семье запрет, покупала на свои карманные деньги. Запрет был наложен отцом, тогда как мать посмеивалась над его строгостью и советовала не быть таким ханжой.

- Я в ее возрасте глотала их пачками, - как-то сказала она. - Абсолютно все подряд, что могла отыскать. И мне они пошли только на пользу.

- В самом деле? - спросил он не подумав, поскольку дал ей повод наброситься на него с новым потоком едких насмешек.

Обычно Кандида читала подобные книжки тайком, но иногда явно назло ему бравировала своим увлечением.

В голове у девочки тоже постоянно происходило что-то странное: она то выступала с ожесточенными нападками на кого-нибудь, а то погружалась в пучину долгого, загадочного молчания. Мать же то сюсюкала и заигрывала с ней, то набрасывалась с гневными упреками и бранью. Она сама часто провоцировала Кандиду на вспышки раздражения, после чего наотмашь хлестала ее по лицу и поднимала страшный крик, а потом, когда подобная сцена начинала основательно действовать Роберту на нервы, обе со слезами кидались друг другу в объятия. Лаура искренне верила в справедливость и целесообразность частой смены сильных эмоций и утверждала, что дети больше любят родителей именно такими, чем если они читают им скучные и холодные нотации. Да и вообще такие люди нравятся окружающим гораздо больше.

Но если всему этому неожиданно наступит конец, если она не сможет больше то щебетать, то полыхать от ярости, а то поливать его ядом своей желчи и в общем вести себя именно так, а не иначе, ибо этого самого «иначе» Для нее попросту не существовало, - то что тогда?

- Тогда мне придется снова жениться, - проговорил он, стараясь придать своему голосу как можно более спокойный, даже будничный тон.

- Надеешься, что можешь кому-то понадобиться?

- Меня бы это не удивило.

- Хочешь сказать, что уже имеешь кого-то на примете?

Подобный вариант был явно ей на руку, поскольку позволял обрушиться на него с новым шквалом едких, подколов. Но и он испытывал какой-то извращенный соблазн подкидывать ей подобные поводы: в любом случае атаки следовали по другому, отличному от привычного русла. Впрочем, все эти стычки представляли собой полнейший абсурд.

- Нет, конечно, - сказал он.

- Я тоже всерьез на это не рассчитывала.

- Но если я и в самом деле останусь один с детьми…

- Ты не посмеешь, - заявила она. - Жениться снова? Ты не посмеешь.

Ему следовало бы давно понять, что все подобные разговоры ни к чему не приведут. Как, впрочем, никогда и не приводили. Да и нелегко было вообще вести эти разговоры о смерти. Разве люди всерьез помышляют о своей кончине, когда им всего-то под сорок?

- В любом случае, - подвела итог Лаура, - этого не случится. - И тут же в очередной раз произнесла свое счастливое пророчество: - Ты умрешь раньше меня.

И все же первой умерла именно она. К своей сороковой годовщине она была уже мертва, а он остался с Майклом и Кандидой.

«Ты не посмеешь…»

Но он посмел.

Меньше чем через год он женился на Джанет. Зыбкое напряжение, которое царило при жизни Лауры, сменилось после ее смерти своеобразным оцепенением. В доме поселилось тепло и расслабленность, когда можно было приятно потянуться всем телом, а заодно и облегчить разум.