Ты его не знаешь

Я нашла его, когда уже забросила всякие поиски. Была поздняя ночь, я в одиночестве ужинала в крохотном кафе в Дириомо. Наведываясь в никарагуанский городок почти каждый год, я успела полюбить это заведение, где можно было получить тарелку бобов и чашку кофе в любое время дня и ночи.

Весь вечер я бродила по темным пустынным улочкам. Июльский дневной зной в Дириомо обжигает; спускается ночь, от домов исходит жар, и воздух пахнет спекшейся пылью. В конце концов ноги сами вынесли меня на знакомый перекресток. Если свернуть налево — вернешься в гостиницу, с жесткой койкой в номере и нерадивым вентилятором на потолке. Прямо впереди — бейсбольная площадка, где однажды местный пацан у меня на глазах до смерти забил крысу старой деревянной битой. А справа широкая дорога переходит в кривой переулок, в конце которого заманчиво маячит кафе.

В первом часу ночи я звякнула медным колокольчиком на двери. Появилась Мария — босиком, в длинной синей юбке и белой рубашке. Она словно ждала меня.

— Я тебя не разбудила, Мария?

— Нет. Милости прошу.

Это было всегдашнее наше приветствие. И всякий раз я ломала голову: неужели она и впрямь ночи напролет сидит на кухне, терпеливо поджидая клиентов, или все-таки изредка спит?

— Чем сегодня угощаешь? — спросила я, и это тоже было ритуалом, так как мы обе прекрасно знали: здешнее меню не меняется ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом.

— Nacatamal[1], — сказала она. — Está listed sola?

— Si, senora, я одна.

Мой ответ, как и меню, оставался неизменным все эти годы. И тем не менее при каждой встрече она с нескрываемой надеждой повторяла свой вопрос, словно верила, что когда-нибудь мне улыбнется удача.

В безлюдном кафе было темно и странным образом прохладно, несмотря на жарынь, плавающую снаружи. Мария указала на столик, где в плошке теплилась свеча. Я поблагодарила и села. Слышно было, как она принялась варить кофе на кухне, отделенной от обеденного зала узким проходом, завешенным куском красной ткани. Я следила за игрой света от пламени свечи на дальней стене: птица, лодка под парусом, звезда, цепочка светящихся прямоугольников… Разве такие пленительные, четкие образы могут быть всего лишь случайностью? Подобное ощущение часто охватывало меня в этом городишке, из-за него, среди прочего, я и возвращалась сюда всякий раз, как работа в кофейной компании приводила меня в Никарагуа, — ощущение, что самые немудрящие явления здесь предопределены, словно некая неведомая сила управляет и живым, и неживым миром. Дома, в Сан-Франциско, такого со мной не бывало. Неудивительно, что местные жители называют Дириомо pueblo brujo — заколдованная деревня.

Мария поставила передо мной тарелку, и тотчас на крыльце тренькнул колокольчик. Мы обе уставились на дверь, словно в ожидании чуда. Все эти годы, среди ночи ужиная у Марии в обществе фарфоровых кукол и плотоядных растений, других посетителей я не встречала.

Мария прошла к двери, приоткрыла со скрипом. Лунный луч на мгновение лег на мой столик.

— Buenas noches[2], Maria, — произнес мужской голос.

— Buenas noches.

Дверь закрылась, комната снова погрузилась в полумрак.

Незнакомец прошел мимо меня. Лицо он отвернул, но в тусклом свете, сочившемся из кухни, я заметила, что, по обыкновению очень высоких мужчин, он горбится, словно извиняясь за то, что занимает так много места. Бейсболка низко надвинута на лоб, под мышкой — книжка в твердом переплете. Он направился к угловому столику, как можно дальше от меня. Уселся спиной ко мне, стул под ним так жалобно скрипнул, что я подумала — сейчас развалится.

Мария вытащила спичку из кармана фартука, чиркнула по стене и зажгла огонек в малиновой плошке перед мужчиной. Лишь когда она удалилась на кухню за кофе для гостя, тот обернулся и глянул на меня из-под козырька кепки. В красноватом мерцающем свете был виден только слегка выдающийся подбородок, остальные черты скрывала тень.

— Привет, — сказала я.

— Добрый вечер.

— Вы американец?! — удивилась я. Иностранцев в Дириомо можно по пальцам пересчитать, а уж встретить соотечественника в этом самом кафе, глубокой ночью, — поистине чудо.

— Точно, — кивнул он и, сделав вежливый жест рукой, облокотился о стол и углубился в книгу.