Творчество

Затыкин снимал комнату без стола неподалеку от моря и городского сада, дважды в день купался, раз в неделю ездил верхом, в газетах просматривал, кроме телеграмм и литературной хроники, еще рубрику "Спорт" и любил хвастаться перед знакомыми дамами своим бицепсом. О его появлении иа курорте местный листок сообщил кратко: "приехал молодой беллетрист и драматург Затыкин".

Еровский платил за полкомнаты в санатории с усиленным питанием, верхом не ездил и не купался, газет не читал совсем и старался обращать внимание дам не на бицепс, а на свои задумчивые карие глаза. На секретаршу местного листка эти глаза произвели некоторое впечатление, потому что о нем было написано подробнее: "здоровье талантливого поэта Еровского в настоящее время почти восстановилось, и мрачную угрозу, висевшую над этим юным дарованием, можно считать устраненной, -- тем более, что пользующие поэта врачи возлагают много надежд на благодатный климат нашего курорта".

В столице Затыкин с Еровским то и дело встречались в редакциях, у издателей, в литературном ресторане, -- но здесь, в приморском городке, их существование проходило в разных плоскостях. Когда беллетрист купался, поэт должен был отдыхать на балконе санатории, -- и только счастливая случайность свела их однажды в ротонде городского курзала. Они дружественно пожали друг другу руки и даже поцеловались. Они даже позабыли взаимно, что Затыкин недавно сочинил одноактную пьесу в стихах, а Еровский напечатал в толстом журнале повесть, что, конечно, можно было считать недобросовестной конкуренцией.

Затыкин сказал только с легким ядом в голосе:

-- А ты, дорогой мой, выглядишь совсем здоровяком! Вот только глаза у тебя какие-то того... сонные!

-- Ты находишь? А между тем, я очень плохо себя чувствую... Вот про тебя никак нельзя сказать, чтобы ты выглядел молодцом. Постарел, как будто! У тебя даже спина сгорбилась.

И это было все. Воздав друг другу должное, они окончательно перешли на дружественный тон. Присели у столика, причем Затыкин самоотверженно занял тот стул, который был поближе к возможному сквозняку. Потом заботливо осведомился у поэта:

-- Может быть, ты выпьешь горячего молока?

-- Нет, слишком жарко для молока, -- и меня совсем затопили в санатории этой жидкостью. Человек, дайте нарзану!

-- А мне кофе со сливками, и бисквитов!

-- Очень пыльно, ты не находишь?

-- Да, чёрт знает... У самого моря и вдруг -- пыль! Даже глупо.

-- А в санатории сыро! Они меня уверяют, что нет никакой сырости, но я отлично чувствую.

-- Вообще -- безобразие! Никогда нам не дотянуться до заграницы.

-- Ну, какое же сравнение! Заграница, это...

-- А ты, кстати, был там? Помнится, я читал твои венецианские сонеты. Очень звучно и проникнуто местным колоритом.

-- Мм... Я вообще... Ты знаешь, что ни говори, а на юге, все-таки, очень много красивых женщин. Даже в этой отвратительной яме... Никакого сравнения с нашим чухонским малокровием!

Ни одной женщины по близости не было, за исключением продавщицы папирос и спичек, которая, впрочем, была уже очень не молода и, во всяком случае, не красива. Но разговор о женщинах хорош тем, что он представляет собою достаточно разработанную тему. Можно не слишком напрягать свой мыслительный аппарат и все-таки оставаться красноречивым. Затыкин не настаивал на венецианских сонетах и послушно перешел к женщинам:

-- Как тебе сказать... В этих, как ты называешь, чухонках тоже есть этакое... свое! Тело у них -- рубенсовское. Пышное такое бывает, с румянцем.

-- Ну, что же? Мясо! Грубое мясо и -- ничего больше. Они слишком пассивны, а женщина тоже должна проявлять свою инициативу. Она должна воспламенять, испепелить страстью.

-- Да я и против южанок ничего не имею! Хотя самое лучшее, по-моему, это -- средняя полоса. Какая-нибудь Саратовская губерния, например, или Малороссия. Северянки, как ты находишь, слишком пассивны, а южанка раз в год ходит в ванну и никогда не меняет белья.

Еровский криво усмехнулся и отхлебнул нарзану.

-- Золотая середина? Вот чего, я не понимаю... Хотя, в сущности, географическое происхождение женщины для меня совершенно безразлично. Мы бродим в потемках, пока не встретим консонирующую душу. Ты заметь, что истинное наслаждение любви я вижу только в гармонии. И сближение телесное есть только результат, только завершение этой гармонии духа. Последний вопль, последний аккорд мелодии.

-- Последний аккорд, который, однако же, повторяется неоднократно?

-- Это просто длительное отражение момента! Ничто не повторяется. То, что мы считаем повторением -- только преломление в призме одного и того же луча. То, что я пережил, например, вчера, есть лишь преломление того, что я пережил неделю назад и буду переживать завтра.

-- Завтра? -- переспросил Затыкин, размешивая сахар.

-- Мм... Предположим, что завтра! Конечно, это -- интимность, хотя, с другой стороны...

Еровский скромно потупился, а Затыкин долго выбирал с тарелочки бисквит, поменьше засиженный мухами, и невинно ворчал: