Твари

Они словно обезумели от страха. Общее состояние ужаса захватило даже Мать. Они жались друг к другу, пытаясь спрятаться, зарыться поглубже в груду извивающихся тел, врыться в землю, исчезнуть в ней — только бы уйти от этого всепроникающего, долетавшего до них испепеляющего дыхания Смерти. Смерть была для них обычным делом, фактом самого их существования. Они убивали не задумываясь — и, не задумываясь, приносили себя в жертву, когда Матери требовалась пища. Но сейчас Смерть носилась вокруг жутким черным торнадо. Каждый из них всем существом своим ощущал гибель сотен и тысяч своих собратьев — гибель в бушующем пламени, в огненном танце Смерти. Их беззвучный многоголосый вопль, их безмолвный жуткий смертный вой долетал и сюда, в уединенную нору у края болота, наполняя укрывшихся в норе парализующим ужасом. Мать знала, что сейчас ни один из них, ни единый из самых молодых и неопытных, не сунется туда, наружу, из логова. Голод был забыт, потому что там, снаружи, бушевала Смерть.

Собака неспешной трусцой направлялась на работу. Вечерняя смена — ее любимая. Утреннее и дневное время совсем не то. А к вечеру в переходе метро снуют уже толпы народу. Куча людей, куча ларьков. Люди покупают в ларьках вкусные и очень вкусные вещи. Хорошим людям ничего не стоит оторвать от своего пирожка кусок и протянуть ей, собаке. Есть и плохие люди — люди, которые норовят ее пнуть или хотя бы испепелить злым ненавидящим глазом, но, во-первых, таких людей все-таки меньше, а, во-вторых, она умеет видеть их издалека.

Вечерняя смена — хорошая смена. Ей, умной и ушлой бездомной питерской псине, вечером всегда что-нибудь да обломится. Еще ведь и продавщицы-лоточницы, одна колбасных хвостиков отсыплет, другая залежавшейся сосиской одарит. Чем же не жизнь — тем более в такой необычно теплый для позднего петербургского сентября ласковый вечер?

Вечер и впрямь был на редкость мягкий и радостный. Все шло прекрасно до тех пор, пока, пробегая ленивой трусцой вдоль проездных дорожек между пятиэтажками, собака не оказалась неподалеку от густых и высоких зарослей сирени.

Кусты были еще зелеными, и сквозь листву, плотные сплетенные стволы и окружавшую их высокую траву ничего не удавалось рассмотреть, но именно там, за ними, собака почувствовала что-то странное. Нет, не странное — скорее, зловещее и пугающее. В любом другом районе или даже квартале она от греха подальше обежала бы эти кусты за добрых пару десятков метров, но это было ее обиталище, ее жизнь, это было место, где она родилась в подвале той самой пятиэтажки, вокруг которой забором стояла так насторожившая ее сегодня сирень. Нет. Ничего неизвестного, зловещего и тем более страшного здесь никогда не было и не должно было быть.

И все-таки собака двигалась по дороге, вдоль которой росли сиреневые кусты, не без опаски. Тревога не ослабевала — напротив, с каждым шагом она усиливалась. Теперь еще добавился и запах. Это был слабый, но вполне отчетливый запах. По части запахов большого города она была далеко не последним специалистом. Но так не пахло ничто из того, с чем сводила ее жизнь. Пахло незнакомым, нездешним, непонятным и явно нехорошим. Конечно, можно было, почти не теряя достоинства и лишь чуть ускорив шаг, протрусить мимо. Но это была ее территория.

И собака резко нырнула в кусты.

В то же мгновение что-то белое — это она успела увидеть уголком глаза — и острое с силой вонзилось ей в шею. Боль была чудовищной: собака никогда не думала, что боль может быть такой. Она попыталась завизжать, но из парализованной глотки вырвался лишь короткий слабый звук; она попыталась увидеть врага, но зрения лишилась давно — на целых две секунды раньше того, как лишилась жизни.