Цирк

Наверное, все было оттого, что я с замиранием сердца мечтал о цирке, но, пожалуй, не меньше мечтал и о скрипке, — а потом скрипку-то мне купили, а в цирк все никак не вели, оттого, наверное, через разные промежутки времени вновь и вновь снился мне цирк, — однажды я увидел его издали за холмами, и меня словно бы кто-то вел туда, держа за руку. В другой раз я вдруг обнаружил себя стоящим посреди большего города, но цирк был тот же самый, тот же вход с вестибюлем на обе стороны. В тот раз у меня уже и билет был, я мог бы войти, но потом во сне все перепуталось, и я опять не побывал внутри.

Но в последний раз я досмотрел все до конца. Я стоял за кассой, у входа, и рядом со мной стоял взволнованный, бородатый хромой человек — директор, он отдернул одной рукой портьеру у входа и выкрикивал скороговоркой: «Прошу заходить, прошу заходить, извольте поспешить, сейчас начинаем, прошу, прошу». Народ так и валил — уйма народу, пестрая публика, служанки, солдаты, дамы в шляпках и бритые господа, — все толкали друг друга, смеялись и говорили громко. Я знал, что сейчас директор меня увидит, он и увидел, и сердито сказал, схватив меня за руку: «Прошу, прошу, есть билет? Если есть — прошу, а нет — алле марш!» У меня от испуга сжалось сердце, я залепетал, что билета у меня нет, но я и не в зрительный зал хочу, а вот, у меня скрипка… и в отчаянии показал ему скрипку, которую, разумеется, сжимал под мышкой. Он наклонился к самому моему рту и сердито ждал, когда я наконец кончу бормотать о том, что билета у меня нет, но я сочинил одну песенку, сам сочинил, на моей скрипке, и если он только позволит и впустит меня, то я ее сыграю там, перед публикой. И тут он громко захохотал, так, что мне была видна гортань его, словно глубокий-преглубокий туннель, а потом сурово промолвил, слово в слово: «Эх, мой юный помешанный друг, мне болтать с тобой недосуг». Я нашел этот экспромт на диво удачным и увидел, что директору приятно было мое невольное восхищение, он потрепал меня по плечу и сказал, чтобы я подождал, может и удастся что-нибудь сделать, потом обговорим это.

Позднее он в самом деле пришел в темный коридор, где я стоял весь дрожа, и сказал снисходительно и добродушно, что сама по себе игра на скрипке в общем параллелепипед. Я тотчас понял, что это означало: он не слишком верит, что я буду иметь успех. Я стал клясться и божиться, тогда он стал серьезным и объявил мне, что коли так, то можно попробовать, но прежде следует доложить военному командованию, где я получу печать, императорскую и королевскую. А пока дело делается, он покажет мне весь цирк с изнанки — актеров, зверей, — все, чтобы мне понятно было, что это такое и что нужно публике.

Сердце мое колотилось от радости, что я все-таки здесь, но при этом я и боялся. Я судорожно сжимал под мышкой скрипку и изо всех сил старался не забыть мелодию. Он вел меня меж бесчисленных занавесов, на которых были бесчисленные живые картины. Вверху, высоко, работали люди в красных одеждах. Я ожидал, что мы вот-вот увидим артистов или наездниц, но нет, перед нами оказалась широкая и длинная-длинная лестница. Я едва поспевал за ним — так скоро он бежал по ступеням. Затем мы шли через какие-то обитые бархатом комнаты; случайно я отворил одну из дверей, и к нам ворвался отчаянный шум и гам, и я увидел колышащиеся головы, множество голов. Директор крикнул мне, чтобы я немедленно закрыл дверь, это публика, она ждет представления и заглядывать ей сюда нельзя.

Затем он открыл железную дверцу: внизу раскинулся полукругом огромный зал. Посреди этого великолепного, с фонтанами и пальмовыми зарослями зала стоял красавец-мужчина и, стиснув зубы, с диким выражением глаз, душил женщину. Женщина издавала лишь тяжкие, хриплые вопли — зрелище было ужасное, я громко закричал и с проклятиями потребовал, чтобы ее вырвали у негодяя. Но директор схватил меня за руку. Болван, сказал он, да ведь это мои актеры, и все только игра, к тому же они не настоящие, а из воска, как в паноптикуме. Я присмотрелся получше и увидел, что лицо у женщины в самом деле неестественное, а глаза стеклянные.

Я был пристыжен и перевел разговор на другое, однако сердце мое все еще колотилось неровно. Теперь директор привел меня в большую неприбранную комнату, где на скамьях, как в школе, сидели пестро одетые и раскрашенные мальчики и девочки. Оказалось, это школа клоунов. Меня тоже посадили на скамью, и директор стал по очереди вызывать всех к кафедре. Один вышел на руках и несколько раз стукнулся головой об пол. Ему пришлось повторить свой номер. Затем вызвали высокого человека, он вынул нож и разрезал себе грудь. Из раны хлынула кровь, видны стали легкие, мужчина громко застонал и рухнул наземь. Директор одобрительно кивнул ему.

— Это пойдет, — сказал он, — это понравится.

Самоубийца вернулся на место, достал из парты иголку и нитку и, шипя от боли и гримасничая, зашил себе грудь. Я увидел, что вся грудь его изборождена такими же швами.