Царство Тени

Часами я расхаживаю по тёмным залам храма Путевого камня. Тревожный стук шагов по камню — грохот боевых барабанов в моей битве с самим собой. Ничто не может принести мир в бурлящий в моей голове конфликт. Ничто не освещает тьму, не притупляет острые, жестокие импульсы, которые бьют в стены моего самоконтроля. Теневые ходоки следуют за мной, крадутся, как призраки. Я практически не замечаю их, но знаю, что они здесь. Может быть, Кейл попросил их следить за мной. Может быть, они сами взяли на себя эту обязанность.

Позднее я сижу в храмовой столовой и ем еду, которую ходоки поставили передо мной. На мгновение мне становится интересно, откуда Ривен берёт продукты на этом острове, затем я задумываюсь, почему меня это интересует.

Поглощение пищи — механический, бесчувственный процесс, упражнение в подпитке бездушной оболочки моего тела. Оно не приносит мне удовольствия. Ничто человеческое уже не приносит. Теневые ходоки заботятся о моих нуждах, о моём питании, позаботятся о моей безопасности, если это будет необходимо, но практически не разговаривают. Будучи созданиями мрака, они замечают во мне что-то большее, чем просто тьму. Они замечают нависающую тень моего отца, чёрную дыру его злобы, зловещие признаки того, во что я превращаюсь. Я вижу это в их отведённых взглядах, слышу в тихих словах незнакомого мне языка. Они не боятся, но соблюдают осторожность, видя во мне того, кому уже не поможет искупление, того, чьё падение уже не остановить, можно лишь проследить, чтобы я не утащил за собой других.

И, возможно, они правы. Я чувствую, что падаю, всё быстрее, скольжу в ночь.

Я обдумываю возможность убить их, сделать мучениками за эту их правоту. Они умрут, захлёбываясь кровью, убедившись, что были правы на мой счёт.

— Вы правы, — говорю я им и усмехаюсь. Мои клыки вонзаются в нижнюю губу, течёт кровь.

Их косые взгляды кажутся озадаченными. Они разговаривают друг с другом на своём языке и тени вокруг них вьются ленивыми дугами.

Мне нужно только узнать, где они спят, застать их врасплох, и резать глотки, пока я с ног до головы не искупаюсь в крови…

Я осознаю, какой ход приняли мои мысли, как крепко я сжимаю столовый нож. Усилием воли я направляю мысли по другому пути. Я опускаю голову, стыдясь насилия, случившегося в моём воображении.

Мой разум так легко обращается ко злу.

Я боюсь.

— Я не убийца, — шепчу я гладкому лицу на деревянной поверхности стола, и Наян с товарищами делают вид, что не слышат моей лжи.

Я убийца. Просто я ещё не убивал. Но рано или поздно начну. Добро во мне утекает через тёмную дыру в центре меня.

Моя душа сломлена. Я сломлен.

Я сын своего отца.

Я обдумываю самоубийство, но мне не хватает силы воли. Надежда превратилась в ненавистные оковы, которые держат меня в живых. Я надеюсь, что смогу жить, не совершая зла, надеюсь, что смогу исцелиться, пока ещё не слишком поздно. Но я боюсь, что эти надежды — всего лишь иллюзия, что только зло внутри мешает мне убить себя, пока я полностью не отдался тьме, когда надежда больше не будет иметь значения.

Я чувствую, что теневые ходоки снова за мной следят. Их взгляды снова пробуждают мою вину, мою ненависть к себе.

— На что вы смотрите? — кричу я Наяну, Вирхасу, маленьким, смуглым человечкам, которые осмелились меня осуждать.

Они отводят глаза, но не от страха, а из человеческой привычки не смотреть на умирающих.

Я ненавижу их. Я ненавижу себя.

Я ненавижу, и больше почти ничего.

Глядя на стены, на тени, укрывающие людей, которые считают меня потерянным, я осознаю, что надежда — настоящая или иллюзорная — недостаточная причина жить. Она не сможет меня поддерживать. Вместо этого я буду цепляться за жизнь по другой причине — чтобы отомстить за то, что со мной сделали. Ривален Тантул и мой отец, они оба должны заплатить, оба должны страдать.

На мгновение, как это бывает с каждой мыслью, мне становится интересно, какая половина меня породила подобное стремление. Я решаю, что мне всё равно. Неважно, будь это нужда в правосудии, жажда мести или просто жажда крови, это правильно и я это сделаю.

Я гляжу на свои руки — с каждым днём на них появляется всё больше и больше красных чешуек — и понимаю, что воспользовался ножом для того, чтобы прочертить на столешнице спирали, линии, которые кружатся и кружатся, до тех пор, пока не исчезнут в собственном центре.

Я вонзаю нож в спираль, заполнив её насилием.

Наян одним шагом пересекает комнату, появляется из тени рядом со мной, кладёт ладонь на плечо. Его хватка крепкая, недружелюбная, и я сопротивляюсь порыву отрезать ему пальцы.

— Ты не в порядке, — говорит он.

Я хмыкаю. Мой взгляд не отрывается от стола.

— Нет. Я не в порядке.

Ничего больше он от меня не добьётся, и он об этом знает. Тени вьются вокруг него, вокруг меня. Его ладонь сжимается сильнее.

— Мы здесь, — говорит он, не отрывая от меня взгляда.

Я киваю, и он отходит с непроницаемым выражением.