Трясина [Перевод с белорусского]

Над Припятью, среди лесов, песков и болот, затерялась маленькая деревушка, дворов на тридцать — сорок. Хаты в ней так же неодинаковы, как и люди: одна большая, другая поменьше, одна ветхая, другая поновей. Но хата деда Талаша все же привлекает внимание, не столько своим наружным видом, сколько уединенностью: стоит она на отшибе, в близком соседстве с лозняком, на самом краю болота. Около хаты, защищая ее от летнего зноя, красуется высокая раскидистая груша. Весной, усыпанная белыми цветами, она, точно цветущая девушка, украшает двор, и не только дед Талаш, но даже аист, свивший гнездо на дедовой клуне, любуется ею.

Если даже сбросить годиков пятнадцать с плеч деда Талаша, и тогда бы его нельзя было назвать молодым: было ему в ту пору лет за семьдесят. А между тем как раз в это время прославился дед Талаш, как красный партизан, — и притом не рядовой!

До тех пор никто и не слышал о военных способностях деда Талаша. Правда, бывали случаи, когда деду приходилось пускать в ход кулаки. Но это происходило лишь в те дни, когда дед Талаш был под хмельком и какой-нибудь дурной человек выводил его из себя. Обычно же он отличался выдержкой и рассудительностью, конечно, до известных пределов. Живые темные глаза его глядели задумчиво, но порой в них мелькали искры, готовые разгореться бурным пламенем в минуты, предшествовавшие решительным поступкам.

Дед Талаш любил леса, болота и свою родную Припять, где он так часто удил рыбу с лодки. И стрелок он был неплохой: да и каким же он был бы полесским уроженцем, если бы не умел хорошо стрелять? На то оно и Полесье — без ружья там обойтись трудно.

Если строже разобраться, то хата, о которой тут шла речь, не всегда принадлежала деду. За долгое время ее привыкли называть хатой Талаша. А на самом деле это была хата дедовой жены, ныне бабушки Настули. Пятьдесят лет назад Талаш и Наста Балыга поженились. Наста была единственной дочерью у своего отца. Вот каким образом сделался Талаш владельцем этой хаты. А в конце концов, и не так существенно, кому принадлежала хата, тем более, что дед ее заново отстроил и поэтому может вполне законно считаться хозяином. Важно то, что хата стояла поодаль от села и немного в стороне от людского глаза. До женитьбы Талаш был у пана пастухом. И еще заслуживает быть отмеченным из прошлого деда то, что у отца его было двенадцать детей. Восемь из них умерли в детстве, в живых осталось два сына, считая Талаша, и две дочери.

Спокойно и медлительно, словно зачарованная, затерявшись среди болот, несет Припять свою обильную дань Днепру. Не торопится она унести добро из полесских болот. А его так много, что все равно — спеши, не спеши — этой работы ей хватит на долгие годы. Может быть, она и надежду потеряла когда-нибудь унести эти нескончаемые потоки темно-розовых вод из необъятных болот Полесья, и поэтому она так медлительна и флегматична. Только в часы, когда разгуляется ветер над зеленой щетиной лесов, над круглыми шапками кудрявой лозы, над бородавчатыми островками жесткой осоки, тогда она сердито хмурится, дрожит, бурлит тысячами волн, гневно швыряет челны и чайки-душегубки и громко всхлипывает в прибрежных камышах, как мать над могилой, где похоронены ее дети. В такие часы и дед Талаш не отваживался выезжать на своей лодке на середину Припяти.

Зато как ласково и уютно плещется она в мягких берегах, когда уляжется ветер и солнце засверкает над Полесьем мириадами золотых искр! Покой и тишина опускаются тогда на зеленый бархат лесов и болот. Словно блестящая стальная лента сверкает Припять. Только на поверхности серебрятся обручи-круги. Это в ее глубоких черных заводях плещутся сомы. И дед Талаш, глядя, как забавляются сомы, сдвинет на затылок свою широкополую соломенную шляпу и скажет: «Эх, пропади ты! Вот подцепить бы тебя, увальня!»

Спокойно и медлительно, точно зачарованная, протекала и жизнь в Полесье, а слухи о том, что происходило на свете, долетали сюда, приглушенные необозримыми просторами или с такими напластованиями людской фантазии, что уже трудно было вылущить из них зерна правды.

Но час настал!

Заколыхалось, забурлило Полесье!

Случилось это в летний день, когда был получен царский указ о мобилизации. Толпами повалили запасные, держа путь на ближайшие железнодорожные станции, шли под шумную музыку гармоник, гул песен и надрывный плач матерей и жен.

Хотя вначале война шла где-то далеко, но отголоски ее все отчетливее и явственнее доносились в степи Полесья.

С далекого фронта прибывали письма в тихие полесские углы, и часто откликом на эти письма был горький плач осиротевших детей и молодых вдов. А война требовала все новых жертв. И не было ей конца. Но мало этого: фронт начал приближаться. Тяжело вздыхали деды и укоризненно качали головами. А дед Талаш чуть было в беду не попал. Понес он в Петриков рыбу продавать. И очень удивился, когда покупатель начал ему отсчитывать деньги почтовыми марками. На этих деньгах были царские портреты. На одной был портрет Николая и цифра десять.