Трубадур и Теодоро, или две двести до Бремена

Эта история была рассказана одному крайне невнимательному слушателю. Не мною и не мне. Ну, может быть, отчасти и мне тоже. Не Трубадуру и не Трубадуром. Впрочем, в каком-то смысле и Трубадуром. Все это выглядит весьма запутанно, но так уж распорядился Теодоро, а с Теодоро, как известно, не поспоришь. В общем, я только записывал, причем не подряд и не каждый раз, а уж в последний день получилось и вовсе не очень прилежно: какое тут прилежание, если вышло почти по два двести сангрии на душу. От всего сердца, заметьте, намешанной сангрии, с куражом. К жлобам и жуликам мы принципиально не заглядывали, разве только чтобы сообщить им, что они – жлобы и жулики, но это, сами понимаете, секундное дело: высказался от дверей и сразу на выход, в заведении никто ничего не понял, а у тебя самого грудь ломит от собственной необузданности. Иными словами, 2200 – серьезный вызов для престарелых позёров. 2200… Примерно столько до Бремена от тех мест, где, как настаивал рассказчик, всё происходило. В морских милях, разумеется. Очень, надо признать, символично. В совпадения, так уж совпало, я не верю. Допускаю, но не верю. Ну что, достаточно туману? Уверен, что так и есть. Теперь очередь за извинениями.

Заранее приношу искренние и глубочайшие извинения испанской прокуратуре, сомалийским пиратам, населению Польши и всем без исключения контрабасистам.

Удивительный выдался день – стоит шагнуть из дома на террасу, как – «х-х-ха!» – будто выдохнет кто прямо в глаза… Моргать, тереть – бесполезно, не видно ровным счетом ничего. Очертания близкого берега, и те не угадываются, только память подсказывает, где их искать. Память и слух.

Слышно по-прежнему хорошо, нормально слышно: море пришептывает, и собака лает издалека. Лает как заведенная…

Туман из облака-сугроба превратился в мелкую водяную взвесь, еще более непроницаемую, чем раньше. Она окончательно отъединила Трубадура от внешнего мира, превратившегося теперь в бескрайнюю студенистую массу. Толкаться в этом мире-медузе у него не было ни желания, ни нужды.

Закрыл глаза, зажал уши ладонями – темно, собака лает… Открыл глаза, убрал руки – сумерки, собака… существенно громче, море… Общий знаменатель – собака.

Достал уже этот чертов знаменатель.

Трубадур покачивался в кресле, раздумывая, чем себя занять, коли уж так сложилось, что даже отвратительная погода не помогла вернуться к остывающей рукописи. Такая вот незадача. Из всех способов нокаутировать незадавшийся день только один покорял исключительной простотой и надежностью. С его помощью Трубадуру случалось и удачливые деньки штабелями укладывать. Бывало, что и недели, не сказать больше…

Резоннее, да и честнее, пожалуй, было задать себе вопрос: «Чем бы заняться еще?» – если, конечно, полагать три выпитых бокала веским аргументом в пользу главного занятия. Трубадур считал аргумент достаточно веским, а поэтому речь могла идти о каком-нибудь менее значимом деле, проще сказать – побочном. Только вот никаких продуктивных идей на этот счет у него не было.

«Ладно. Пусть будет что будет. Ситуация расстраивает, но не нервирует», – сформулировал свои ощущения Трубадур. Единственное, что нервировало по-настоящему, – непрекращающийся собачий лай.

– У независимых наблюдателей складывается впечатление, – Трубадур негромко импровизировал вслух, подражая манере известного телеведущего, – будто кто-то задался целью проверить жителей городка, подковой огибающего одну из самых живописных бухт испанской Майорки, на устойчивость к… – Тут он несколько замялся. – На устойчивость к внешним раздражителям лающего типа в зимний период. – Выдох, вдох. – Возможно, для того, чтобы позже сравнить полученные данные с аналогичными замерами, произведенными среди скотоводов центральной Монголии и московских милиционеров…

Нескромным глотком Трубадур на треть облегчил хрустальную емкость и подумал при этом, что майоркианцы – и он вместе с ними – однозначно окажутся ближе к ментам: работать неохота, а без денег не проживешь. «Такой, можно сказать, общий девиз и вектор устремлений».

– Товарищи ученые, не очень ученые и прочие исследователи! Выключите, пожалуйста, собаку! – обратился он строгим голосом к таинственным вредителям, сориентировавшись примерно, из какой точки может разноситься по бухте собачий лай.

«Бред, но в целом смешно», – мысленно похвалил он себя.

Собаку обращение Трубадура оставило равнодушной, она и не думала умолкать.

– Сейчас все допью и примусь за составление жалобы!

Эта угроза тоже не возымела действия.

«Жаловаться будем… Кому же мы будем жаловаться? А вот кому! Трепещите, нарушители тишины! Жаловаться мы будем самому прокурору… Самому главному прокурору… Карзону. Вот какому прокурору мы будем жаловаться».