Трижды герой

Кожедуб понял, что проснулся, но решил не открывать глаза, надеясь заснуть опять и уже сознавая, что это ему не удастся. Убедившись, что заснуть невозможно, он попытался вызвать в памяти подробности только что виденного сна, — снилось что-то очень веселое, шумное, разноцветное, — но сон тускнел, выцветал и скоро совсем стерся внезапно пришедшей в голову мыслью.

Из-под опущенных ресниц он украдкой взглянул на соседа — не заметил ли тот его улыбки? — отвернулся к окну и раздвинул белые шуршащие занавески.

Удивительно и смешно. Представлялось ли ему когда-нибудь, что он сможет вот так, ни о чем не думая, взять да и заснуть в самолете? Лениво и бездумно полистать замусоленный журнал без обложки, а потом вдруг заснуть, да еще проспать добрых полчаса? Нет, никогда не представлялось.

Облака за окном внезапно разорвались, но тут же сомкнулись вновь. Среди густой белой ваты на миг промелькнула ослепительно-голубоватая лента. Это, конечно, Днепр. Облака редеют, они уже похожи не на бушующий белый океан, а на туманные испарения, сероватые, почти бесцветные.

Самолет начинает снижаться, и облака остаются позади. Голубоватая лента уже не мелькает. Она извивается, сверкая и переливаясь, но становится все ленивее, спокойнее и, расширяясь, замирает величаво и неподвижно.

Да, Днепр, Днепр! Знает ли его сосед, который тоже не отрываясь смотрит в окно, что ему, Кожедубу, пришлось пережить здесь, в днепровском небе, два года назад? Знает ли он, что творилось в воздухе в те кромешные дни переправы через Днепр, с какой надеждой следили тогда за его эскадрильей отчаянные ребята-пехотинцы, впившиеся зубами, вросшие вон в тот кусочек правого берега?

Он знает, конечно. Но не так. Так знать и так помнить могут только те, кто здесь вступил в схватку со смертью и кто победил ее. А те, кого победила она — их было много замечательных хлопцев, его лучших друзей! — те уже ничего не помнят и не знают, а спят вечным сном в приднепровской земле. Да, Днепр, Днепр...

Самолет уже делал круг над Киевом. Проплыла бледно-желтая, широкая, как поле, полоса знаменитого пляжа, качнулись и скрылись какие-то купола, развернулась перекошенная панорама домишек — должно быть, заводская окраина, и вот, как всегда, незаметно самолет коснулся земли. Кожедуб, щурясь от низкого солнца, медленно спустился по лесенке и направился к единственному зданию.

Неужели это и в самом деле аэродром? Но почему толкутся здесь суетливые и крикливые носильщики? Почему путается под ногами какой-то мальчишка лет десяти, очевидно, убежавший от матери поближе к самолетам и пристающий с какими-то своими мальчишескими расспросами к степенному дядьке в форменном кителе, похожему на швейцара? Но все это — и крикливые носильщики, и надоедливый мальчишка, и степенный дядька, похожий на швейцара, — все это и в самом деле называлось аэродромом и выглядело настолько необычно для Кожедуба, что он несколько раз недоуменно покрутил головой, пожал плечами и, так и не переставая улыбаться, сел в машину.

Он побывал в древней Киево-Печерской лавре, еще не отчищенные купола которой он заметил с самолета, прошел от самой лавры пешком по берегу Днепра мимо могилы князя Аскольда, по преданию основавшего Киев, мимо высоких холмов, покрытых уже запыленной травой и цепким репейником, поднялся на горку, где стоял с крестом в руке и невозмутимо глядел слепыми глазницами в заднепровские дали великий князь Владимир, и вскоре вышел на истерзанный, но уже покрывавшийся строительными лесами Крещатик. Съездил он и на могилу героя Великой Отечественной войны, славного генерала Ватутина, и туда, где похоронен Нестеров, первый русский летчик-истребитель, еще в империалистическую войну совершивший таран и мертвую петлю.

Так уж получилось, что в этот приезд в Киев и потом в родных местах Кожедубу пришлось часто вспоминать об умерших. Огненное дыхание войны опалило землю и поглотило многих, близких и далеких. Первые дни после нее были днями памяти и острой еще печали, порою сжимавшей сердце ощутимой болью. И сейчас ему казалось, что и Нестеров был близким и хорошим другом, словно бы однополчанином, и Аскольд, которого, может быть, никогда и не существовало, тоже умер совсем недавно, и могила его ничем не отличается от тех наспех сколоченных дощатых пирамидок с красными пятиконечными звездами, что тысячами выросли на дорогах войны.

Но жизнь поднималась, как тесто на дрожжах, закипала неумолимо и радостно, и в это кипение с головой окунулся Кожедуб в первый же день приезда в Киев.

Никогда в жизни Кожедуб столько не выступал. Его буквально разрывали на части решительные хлопцы с заводов и застенчивые, но неумолимые пионеры, смотревшие на его Золотые Звезды с немым обожанием. Он и не заметил, как пролетела неделя отпуска, а надо было еще побывать в родном училище летчиков-истребителей, где он получил первые летные навыки. Но главное, надо было побывать в милой Ображеевке, где он родился и вырос, где его все помнят и знают и ждут с таким нетерпением.