Триумф великого комбинатора, или Возвращение Остапа Бендера

Сознаюсь, на акватории тела (правомочность сего словосочетания зиждется на общеизвестном факте: на более чем девяносто процентов организм любого человека, кроме, разве, что поднесь живейшего изо всех живых Мавзолеича, состоит из воды) у меня отсутствует наколка c расхожим, можно даже сказать, – классическим текстом «Нет счастья в жизни». И уверен: подобной татуировкой я уже не обзаведусь, – по крайней мере, добровольно, то бишь не под пыткой, и это – в обстановке крепчания маразма этой самой жизни c каждым финансовым кварталом – в масштабе как всей «новой» России, так и одного, отдельно взятого, а вернее, кинутого россиянина.

Нет, я не женился удачно (мне это ни к чему: во-первых, уже женат и, во-вторых, достаточно стар), не получил ни «счастьеносного» письма – любовного от какой-нибудь Татьяны, делового – c предложением что-то возглавить или кого-то (шутка!) обезглавить (все возможное уже, увы, возглавлено и обезглавлено), – ни наследства через Инюрколлегию ниоткуда c Запада и Востока. А не буду я «накалываться» по той простой причине, что познал, пусть маленькое, но как мне представляется не сомнительное счастье: первым из всех землян (после автора, разумеется) прочитал еще, что называется, тепленький роман Бориса Леонтьева «Триумф великого комбинатора». А это, как бы там ни было и как читатели уже прояснили, – пролонгация романа «Золотой теленок», который последний сам, в свою очередь, является продолжением «Двенадцати стульев». Как говорится, не «хухры-мухры»! Да явится и для вас лежащая сейчас перед вами книга неким физическим воплощением некоего счастья! и да пообширней будет акватория тел, свободная от тавро вышеупомянутого классического содержания!

Несомненно, «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» – произведения произведений, «вечные книги» (термин принадлежит газете «Комсомольская правда»). Разумеется, к вечным по праву должны быть причислены и другие избранные книги – сочинения писателей разных стран и народов. Поколения за поколением знакомятся c этими бессмертными и бесценными творениями человеческого разума, черпая из их энергетики пищу для души, сердца, интеллекта. Недаром же они – «вечные».

Но, как ни крути, а каждая книга – выдающаяся ли, заурядная – все равно – «вещь в себе», и, сколько ее не перечитывай, – сюжет не сдвинется ни на йоту от установленного в ней конца, персонажи, попавшие в данный переплет, палец о палец не ударят для свершения хоть самой малости сверх ими уже свершенного. Они лишь будут вечно, по кругу, повторять одно и то же. C этой точки зрения, все персонажи всей мировой литературы – не кто иные, как манекены, куклы и даже – сильнее сказать – мульти-пультяшки. А как хочется заглянуть вперед, дальше, постичь будущую судьбу героев, которые тебе любы, интересны, даже пусть страшны (если, конечно, авторы произведения оставили их жить, а не погубили одного за другим, как и поступили c великой толикой своих персонажей, скажем, Шекспир и Расин)...

И в полку писателей находятся такие, кто, подспудно уловив чаяния читателей, оживляют персонажей мульти-пультяшек. Такими сочинителями движет, думается, не только жажда «вернякового дивиденда» и честолюбие. Несомненно, им безумно интересно конструировать продолжение жизни известных на весь свет литературных героев. При этом, конечно, внимания и чести со стороны «продолжателей великого дела» удостаиваются книги лишь самые читаемые, популярные, – «вечные». Так, некий граф Амори написал за Боккаччо вторую серию «Декамерона», Иммерман, Бюргер и наш Влодавец продолжили описание похождений барона Мюнхаузена Распэ, Хозарский – Тартарена из Тараскона Додэ, Честертон – Дон-Кихота Сервантеса; заставил вновь заржать ершовского Конька-Горбунка Потапов. Лавры Даниэля ощипали в семи местах – Ружемон, Гофман, наш Голуб и еще четверо писателей-эпигонов рвали очерченный мэтром круг приключений Робинзона Крузо. Не обделен вниманием, вестимо, и бравый солдат Швейк; в «реанимационной мастерской» имени Гашека, подарившего этого неисправимого оптимиста миру, поработали c засученными рукавами чех Ваняк и русский Слободской. И это – еще далеко не все известные нам прецеденты пролонгации «вечных книг».