Триполье

Annotation

В книгу известного советского поэта Б.П.Корнилова (1907–1938) вошли избранные стихотворения и две поэмы («Триполье» и «Моя Африка»).

Триполье

Часть первая

ТИМОФЕЕВЫ

ТИМОФЕЕВ БЕРЕТ НА БОГА

БОГ

ГОНЕЦ

ОПИСАНИЕ БАНДЫ ЗЕЛЕНОГО

Часть вторая

ВТОРОЙ КИЕВСКИЙ

ПЕРВОЕ ИЗВЕСТИЕ

НОЧЬ В ОБУХОВЕ

ПОДСТУПЫ К ТРИПОЛЬЮ

ВОРОНЬЕ ГНЕЗДО — ТРИПОЛЬЕ

СМЕРТЬ МИШИ РАТМАНСКОГО

Часть третья

КОММУНИСТЫ ИДУТ ВПЕРЕД

ИЗМЕНА

ДОПРОС

КОНЕЦ ТРИПОЛЬЯ

КОНЕЦ АТАМАНА ЗЕЛЕНОГО

Librs.net

Благодарим Вас за использование нашей библиотеки

Librs.net

.

Триполье

Памяти комсомольцев, павших смертью

храбрых в селе Триполье

Часть первая

ВОССТАНИЕ

ТИМОФЕЕВЫ

Пятый час.

Под навесом

снятся травы коровам,

пахнет степью и лесом,

холодком приднепровым.

Ветер, тучи развеяв,

с маху хлопает дверью:

— Встань, старик Тимофеев,

сполосни морду зверю.

Рукавицами стукни,

выпей чашку на кухне,

стань веселым-веселым,

закуси малосолом.

Что теперь ты намерен?

Глыбой двинулся мерин,

морду заревом облил —

не запятишь в оглобли.

За плечами туманы,

за туманами страны, —

там живут богатеи,

многих наших лютее.

Что у нас?

Голодуха.

Подчистую всё чисто,

в бога, в господа, в духа,

да еще коммунисты.

На громадные версты

хлеборобы не рады, —

всюду хлеборазверстки,

всюду продотряды.

Так ли, этак ли битым,

супротиву затеяв,

сын уходит к бандитам,

звать — Иван Тимофеев.

А старик Тимофеев —

сам он из богатеев.

Он стоит, озирая

приделы, сараи.

Всё налажено, сбито

для богатого быта.

День богатого начат,

утя жирная крячет,

два огромные парня

в навозе батрачат.

Словно туша сомовья,

искушенье прямое,

тащит баба сыновья

в свинарник помои.

На хозяйстве великом

ни щели, ни пятен.

Сам хозяин, владыка,

наряден,

опрятен.

Сам он оспою вышит.

Поклонился иконам,

в морду мерину дышит

табаком, самогоном;

он хрипит, запрягая,

коммунистов ругая.

А хозяйка за старым

пышет гневом и жаром:

— Заскучал за базаром?

— Заскучал за базаром…

— Дурень! —

лается баба,

корчит рожу овечью…

— Постыдился хотя ба…

— Отойди! Изувечу!

— Старый пьяница, боров…

— Дура!

— …дерево, камень!

И всего разговоров,

что махать кулаками!

Что ты купишь?

Куренок

нынче тыщарублевый…

Горсть орехов каленых,

да нажрешься до блева,

до безумья!..

И баба,

большая, седая,

закудахтала слабо,

до земли приседая.

В окнах звякнули стекла,

вышел парень.

Спросонья

молодою и теплой

красотою фасоня

и пыхтя папиросой,

свистнул:

— Видывал шалых…

Привезем бабе роскошь —

пуховой полушалок…

Хватит вам барабанить —

запрягайте, папаня!

Сдвинул на ухо шапку,

осторожен и ловок,

снес в телегу охапку

маслянистых винтовок.

Мерин выкинул ногу —

крикнул мерину: «Балуй!..»

Выпил, крякая, малый

посошок на дорогу.

ТИМОФЕЕВ БЕРЕТ НА БОГА

Дым.

Навозное тесто,

вонь жирна и густа.

Огорожено место

для продажи скота.

И над этой квашней,

золотой и сырой,

встало солнце сплошной

неприкрытой дырой.

Брызжут гривами кони,

рев стоит до небес;

бык идет в миллионе,

полтора — жеребец.

Рубль скользит небосклоном

к маленьким миллионам.

Рвется денежка злая,

в эту кашу, звонка,

с головой покрывая

жеребца и быка.

Но бычачья, густая

шкура дыбится злей,

конь хрипит, вырастая

из-под кучи рублей.

Костью дикой и острой

в пыль по горло забит,

блекнет некогда пестрый

миллион у копыт.

И на всю Украину,

словно горе густое,

била ругань в кровину

и во всё пресвятое.

В чайной чайники стыли,

голубые, пустые.

Рыбой черной и жареной

несло от буфета…

Покрывались испариной

шеи синего цвета.

Терли шеи воловьи,

пили мутную радость —

подходящий сословью

крестьянскому градус.

Приступая к беседе,

говорили с оглядкой:

— Что же.

Это.

Соседи?

Жить.

Сословью.

Не сладко.

Парень, крытый мерлушкой,

стукнул толстою кружкой,

вырос:

— Слово дозвольте! —

Глаз косил весело,

кольт на стол.

И на кольте

пальцы судорогой свело.

— Я — Иван Тимофеев

из деревни Халупы.

Мой папаня присутствует

вместе со мной.

Что вы стонете?

Глупо.

Нужен выход иной.

Я, Иван Тимофеев,

попрошу позволенья

под зеленое знамя

собирать населенье.

К атаману Зеленому

вывести строем

хлеборобов на битву

и — дуй до горы!

Получай по винтовке!

Будь, зараза, героем!

Не желаем коммуний

и прочей муры.

Мы ходили до бога.

Бог до нашего брата

снизойдет нынче ночью

за нашим столом.

Каждый хутор до бога

посылай делегата —

все послухаем бога —

нельзя без того.

Он нам скажет решительно,

надо ль, не надо ль

гнусно гибнуть под игом

и тухнуть, как падаль.

Либо скажет, что, горло и сердце калеча,

под гремящими пулями

вырасти… выстой…

Отряхни, Украина,

отягченные плечи

красной вошью

и мерзостью красной…

нечистой…

Я закончил!

И парень

поперхнулся, как злостью,

золотым самогоном

и щучьею костью.

Вечер шел лиловатый.

Встали все за столом

и сказали:

— Ну что же?

— Пожалуй…

— Сосватай…

— Мы послухаем бога…

— Нельзя без того…

БОГ

Бог сидел на скамейке,

чинно с блюдечка чай пил…

Брови бога сияли

злыми крыльями чайки.

Двигал в сторону хмурой

бородою из пакли,

руки бога пропахли

рыбьей скользкою шкурой.

Хрупал сахар вприкуску,

и в поту

и в жару,

ел гусиную гузку

золотую,

в жиру.

Он си дел непреклонно —

все застыли по краю,

а насчет самогона

молвил:

— Не потребляю…

Возведя к небу очи,

все шепнули:

— Нельзя им!

И поднялся хозяин

И сказал богу:

— Отче!

Отче, праведный боже,

поучи, посоветуй,