Тринадцатая дочь

Меня зовут Неугода. Это не потому, что я такая уж плохая, просто у батюшки с матушкой до меня уже двенадцать дочек было, да и сами они уже на возрасте, а тут я возьми, да и родись не ко времени. Сёстры-то у меня все старше, умнее. А я что не сделаю – всё невпопад.

Да ладно. Речь-то не обо мне. Это я так. Ну, вроде как, для затравки. А речь-то о другом пойдёт. О важном. О том, как пришло в нашу Кокорию настоящее зло и едва всех не погубило.

Батюшка у меня воевода. Дело у него трудное: чуть, где раздор, какой между царями-королями – сейчас войско между ними встаёт, чтобы не передрались государи между собой. Это политика называется. А ещё Навь у нас в Кокории есть. Это всякая нечисть недобрая и тёмные маги. Навь у нас на юге живёт. С нею тоже надо ухо востро держать. Ведь чуть что, она войну затеять норовит. Вот и приходится её, Навь эту, караулить. Иногда по месяцу это делать приходится, иногда и по целому году.

Зато уж, когда войско возвращается, по всей Слободе праздник: жёны, истосковавшиеся лучшие наряды надевают, лучшие яства на столы выставляют. А уж песен и плясок и не счесть!

Только в этот раз всё по-другому вышло. Едет войско по слободской улице, как по кладбищу. На жён и детей и не взглянет никто, от отцов с матерями глаза отворачивают.

Ох, не к добру это!

Въехал батюшка во двор, а матушка к нему с объятиями:

– Ох, Богданушка, заждались мы тебя, родимого!

А он на неё как на бадью с помоями глянул и говорит:

– Уйди, Любава, не люблю я тебя, и знать боле не желаю.

Матушка, как услышала эти слова, так и сомлела, бездыханную в горницу понесли. Она и так здоровьем слабая, а тут такое услышать!

А Батюшка даже и не взглянул в её сторону, приказал коня накормить, баню истопить, а потом в кабак отправился. До утра там просидел, а утром – снова в седло, и поскакал, куда глаза глядят. А за ним и войско всё уехало.

Жутко стало в Слободе. Сидят все по домам за закрытыми ставнями. И носа на улицу не кажут: ни дети не бегают, ни собаки не лают, куры, и те в лопухи забились, будто и нет их вовсе.

Тогда собрала нас всех бабушка Назарея в нижней горнице и говорит:

– Целый год простояло войско у Навьего болота. Всё тепло из мужиков навьи-кикиморы высосали. Одно у нас спасение: найти Жар-цветок, да приготовить из него отвар. Вот только не помню я, как этот Жар-цветок выглядит, но слыхала, будто растёт он в Скалистых горах. Поэтому завтра до света отправляйся ты, Неугода в Скалистые горы. Какой цветок найдёшь, поклонись ему, и попроси позволения сорвать, да ещё, попроси, чтобы седьмицу не увядал он, а то мы в этом сене и не разберём ничего. Ну, а вы, девки, соберите ей вещичек каких, да еды поболе. Не на прогулку отправляем.

Про вещички бабушка не просто так сказала. Дома-то я в простом платье хожу из некрашенной холстины, так за ворота в нём, вроде, и выйти стыдно. Только я ведь за ворота почти и не выхожу никогда, разве за травами с бабушкой. И то больше огородами, или когда все в Слободе ещё спят. А платьев у меня нет, потому что я неудалая у батюшки с матушкой получилась, и не готова наша семья меня невестой кому-то предлагать. Мне даже волосы отращивать не разрешают, так и хожу, как мальчонка стриженная.

Едва на востоке серая ниточка заплелась отправились мы с моим другом Мякишем к Скалистым горам. Мякиш – это ёжик. Ежата всегда мягонькими рождаются. Иголочки у них потом твердеют. Мамку ёжика тележным колесом переехало, вот и остался он сироткой. Ну, я его себе и взяла. За пазухой носила, чтобы не замёрз, с тряпицы молоком поила, потому что соска в крохотный ротик не лезла.

Теперь-то Мякиш вырос таким молодцом – дворовые собаки дорогу уступают. И иголки у него ого-го! Вот только, поверите? Ни разу он меня не уколол!

До Скалистых гор мы за полдня добрались. Красота там несказанная. А цветов столько, что глаза разбегаются. Я таких и не видала никогда. Какой же из них Жар-цветок? Может этот: высокий, статный, лепестки, словно из белого шёлка. А, может, этот: тонкая травиночка, как бисеринками алыми снизу доверху усеяна. А вот этот на солнышко похож, а у этого цветочек сердечком…