Три минуты до катастрофы. Поединок

В течение нескольких минут экспресс Одесса — Москва мчался навстречу катастрофе. О том, что в это время происходило на паровозе, вскоре сообщили газеты.

А в поезде?

Именно в эти трагические минуты, когда в будке машиниста никого не осталось и никем не управляемый паровоз и тринадцать вагонов неслись под уклон со скоростью девяносто шесть километров в час, в купированном вагоне номер четыре разыгралась поразительная сцена.

Одним из её свидетелей был пассажир этого вагона, бывший начальник маленького железнодорожного разъезда Трифон Карпович Жиздров. Его свидетельство представляет особый интерес, ибо в силу обстоятельств, описанных ниже, ему были известны многие события, предшествовавшие злополучной ночи. Повествование и начинается с рассказа Жиздрова, изменены лишь фамилии некоторых действующих лиц, потому что речь пойдёт и об их личной жизни.

…Купе жёсткого вагона. Окончились наконец проводы, исчезли провожающие. Нас осталось четверо. Незаметно поглядываем друг на друга: двое суток предстоит провести вместе. На левой нижней полке разместился Лёня. То, что он — Лёня, мы узнали сразу. Его провожали жена и пятеро родственников. Все они вошли в вагон. Извиняясь и показывая, как им неловко оттого, что приходится беспокоить людей, они постепенно вытеснили из купе других пассажиров. Говорили все сразу, и разобрать можно было только одно без конца повторявшееся слово «Лёня».

Особую заботу проявляли родственники, да и сам Лёня о какой-то, должно быть драгоценной, вещи. Это был сверток, размером в средний радиоприёмник, но лёгкий и в мягкой упаковке.

Его положили отдельно от других вещей, и каждый из провожавших считал необходимым лично убедиться, не сомнется ли пакет.

Лёня ехал в Москву, в командировку. Это очень полный, низенький, хочется сказать — кругленький, удивительно подвижный человек лет пятидесяти. По тому, как его провожали, видно, что уезжает из дому он не часто.

Вторую полку внизу занимал средних лет человек, как потом выяснилось — инженер-металлург. Он сразу же достал из портфеля журнал и углубился в чтение.

Ещё не скрылся перрон, ещё звучат напутствия Лёниной жены, ещё стоит в ушах вокзальная сутолока, но уже захватывает тебя то трудно объяснимое ощущение, которое неизбежно появляется, когда трогается наконец дальний поезд. И всё только что прошедшее перед глазами — и покидаемый город, и оставшиеся там люди — кажется далеким, нереальным.

Начинается новая жизнь.

Суетясь возле столика, то и дело толкая нас и тут же извиняясь, Лёня кричит что-то бегущим по перрону родственникам.

Когда станционные постройки исчезают, он отходит от окна, бросает на нас безразличный взгляд и, тяжело плюхнувшись на сиденье, торжественно провозглашает:

— Чертовски хочется есть!

Я не в первый раз встречаю таких людей, как Лёня. Они вежливы, предупредительны, но как-то получается так, что заполняют собою всё. Хочется забиться в уголок, чтобы не помешать им, и, если они занимают твоё место, отчётливо чувствуешь свою вину.

Четвёртый пассажир, мой друг Андрей Незыба, молча выходит в коридор. Я понимаю: не Лёня тому виной. Ночью мы проедем станцию Матово, откуда идёт ветка к тихому, затерявшемуся в лесу разъезду. У Андрея многое связано с этими местами… Я давно и хорошо знаю его, и, конечно же, сейчас он снова переживает те далёкие дни на станции.

Я вышел вслед за Андреем. Хотелось отвлечь друга от грустных воспоминаний. Но ничего не приходило в голову. Неожиданно на помощь мне пришёл наш сосед, инженер. Он тоже появился в коридоре и спросил, не знаем ли мы, когда будет большая остановка. Андрей назвал станцию, где предстоит смена паровоза, сказал, что стоянка там минут пятнадцать.

— А вы знаете, кто поведёт наш поезд дальше? — обрадовался я. — Мой хороший знакомый, человек с интереснейшей биографией, старший машинист Виктор Степанович Дубравин.

И я начал рассказывать о нём. К моему удовольствию, Андрей заинтересовался этой историей и слушал внимательно. Значит, отвлёкся от своих мыслей.

То, что я сообщил им, неожиданно оказалось связанным с событиями, происшедшими в ту же ночь. Поэтому я приведу здесь свой рассказ.

В монастыре появилось привидение. Это не просто кому-то померещилось. Белый саван видели многие. Откуда он появлялся, никто не знал. Приходить с кладбища, расположенного поблизости, привидение не могло: чугунные монастырские ворота на ночь запирались, а высокая каменная ограда была утыкана сверху большими осколками разбитых бутылок.

Почерневшие и изъеденные временем своды и стены в коридорах освещались тусклыми керосиновыми лампочками. От недостатка кислорода они мигали и коптили. В кельях ламп не было. Те, кому удавалось раздобыть что-то вроде масла, зажигали у себя тощие фитильки старых лампадок.