Три года одной жизни

От Москвы до Прозоровки — сорок верст, а поезда тащились чуть ли не полдня. Обветшали за годы войны железнодорожные пути, не хватало угля, паровозы топили дровами; их и рубили зачастую на перегонах — сырые, они плохо разгорались, чадили...

В клубах дыма и пара надсадно пыхтит старый локомотив «овечка». Тяжел для «овечки» состав. На платформах, вагонах — надписи: «Победили Антанту, победим и голод», «Поможем голодающим Поволжья!» В вагонах зерно, мякинная мука, чечевица — то, что удалось выделить из скудных запасов перебивавшихся еще кое-как центральных губерний.

Тащится тяжелый состав мимо заросшего соснами оврага, мимо пруда, взбухшего от полой воды. Облепили берег пруда убогие домишки — Батрацкие выселки. Когда-то они были приписаны к имению князей Прозоровских. Промотавшийся князь проиграл их в карты хозяину Московско-Казанской железной дороги фон Мекку. Живописный лес, родниковый пруд — предприимчивый немец решил превратить Батрацкие выселки в «Подмосковную Швейцарию». Возвел на берегу четыре добротных дома, хотел даже покрыть их по швейцарскому образцу черепицей, но не успел — началась революция. Так и остались в соседстве с Батрацкими выселками недостроенные дома фон-мекковской «Швейцарии».

У семафора эшелон остановился — дальше исправна была лишь одна колея, приходилось ожидать встречного.

На тупиковой ветке стояли теплушки — здесь жили семьи железнодорожников. Машинист дал короткий свисток. В дверях одной из теплушек появилась женщина в накинутом на плечи платке, с узелком в руках. Следом за ней, путаясь в непомерно большом фартуке, выбежала девочка.

С паровоза спустился машинист, спрыгнул мальчуган лет двенадцати.

— Ну, как вы тут? — кивнул машинист жене. — Управляетесь?

Женщина развязала узелок — в нем было два ломтика хлеба, пяток мелких, как орехи, не остывших еще картофелин.

— Вот... Все, что удалось выменять сегодня.

— Ничего, обойдемся. Володька дале не поедет.

— Почему? — встревожился мальчик.

— Матери надо подмочь! — строго сказал машинист. — Дров, поди, уже нету. Сбегаешь в лес, наломаешь сушняка.

Отец и сын сели перед паровозом на рельс, быстро управились с немудреной едой.

Посмотрел машинист на вымазавшегося у топки помощника, улыбнулся.

— С Володькой нашим, мать, теперь не шути — пионером стал, при депо организацию создали.

— Это что же такое?

— Пионер-то? Тоже, значит, партейный. Галстук, видишь, на шее. Спрятал только, чтоб не измазать, под рубаху. О трех концах он у них, галстук-то. Единство, стало быть, трех поколений — пионер, комсомолец, коммунист.

Мать прижала голову сына к груди.

— Неужели и их мобилизуют куда-нибудь... партейных таких?

— Все, мать, мобилизованные сейчас, нельзя иначе...

Машинист ссыпал в рот оставшиеся на ладони крошки хлеба.

Прошел встречный поезд. Машинист поднялся на паровоз, помахал жене и детям картузом, дал сигнал отправления.

Отдуваясь паром, вновь потащила «овечка» тяжелый состав.

Провожая отца, Володя пробежал до леса рядом с паровозом. У опушки остановился и вдруг увидел на крыше одного из вагонов трех одетых в лохмотья парней. Через открытое вентиляционное окошко они силились вытащить крюком мешок зерна.

Владимир крикнул, но парни не обратили на него ни малейшего внимания. Вскочив на подножку проходившего мимо вагона, Володя перебрался на тот, где орудовали воры, влез на крышу. Одному с троими, конечно, не справиться, но помешать можно.

— У кого воруете?! У голодающих ведь!

— А тебе что?.. Охранять приставили? — обернулся один из парней.

— Не смейте! — Володя вцепился в мешок, свесившийся уже из окна.

Парень замахнулся крюком. Владимир увернулся от удара. Вагон резко качнуло на стрелке. Оказавшиеся на краю крыши Володя и парень с крюком не удержались и вынуждены были спрыгнуть под откос — хорошо, что паровоз только еще набирал скорость.

Парень с крюком поднялся первым и сразу кинулся на Володю. Вырвал Володя у него крюк. Парень схватил камень... Тут из леса с лаем выбежала собака, раздался звонкий голос:

— Взять его, Джек, взять! Дядя Тарас, сюда!

Увидев собаку, вор с руганью бросился на другую сторону насыпи.

На опушку вышла девочка — белая панамка, туфли с бантиками... Ни на Батрацких выселках, ни в Прозоровке Володя таких франтих не видел.

Девочка подбежала к Владимиру, схватила его за руку:

— Бежим, а то вернется... Вон он дылда какой!

По узкой лесной тропинке добежали до оврага. Остановились, перевели дух.

— А где же... дядя Тарас? — спросил Володя.