Тревога

Лсъ стоналъ…

Это было поздней осенью, когда старый Уралъ дышетъ угрюмымъ мракомъ и холодомъ. Непривтливъ онъ въ это время! Вершины горъ тонутъ въ сырыхъ и лохматыхъ тучахъ. Контуры ихъ сливаются съ далью слпо и тускло, не такъ, какъ весной, когда линіи косматыхъ великановъ изящны и нжны, будто чистыя колонны въ храм… Старый Уралъ дикъ осенью, какъ медвдь, который собирается лечь въ берлогу. Съ утра онъ жмурится и жмется въ каменныхъ ущельяхъ, гд живутъ и таятся невидимыя лсныя силы. И моросить Уралъ мелкимъ, назойливымъ дождемъ. Но бываетъ, что онъ гремитъ бурей. Тогда онъ прекрасенъ…

Послушайте… Изъ самой глубины горъ вдругъ выбжалъ втеръ. Размахнулся — и сталъ на минуту, точно запутался въ каменистыхъ оврагахъ. Но чуткія, настороженныя деревья вздрогнули. Запли вершинами и разбудили душу тоской по жизни и вол. Странная вещь! Вамъ тоже хочется запть съ ними…

Играетъ звонче втеръ. Все дальше бжитъ онъ, и шире у него размахъ. Все громче лсной голосъ. Вотъ треснуло сухое дерево. Жалобно, какъ струна, зазвенла рка, стиснутая утесами… О чемъ она? Еще немного — и вы слышите сплошной ревъ и грохотъ. Это — буря, это — ея крикъ. И душа у васъ бьется, какъ вольная птица…

Молодой штейгеръ желзнаго рудника, Аркадій Иванычъ, сидитъ въ казарм и пьетъ чай. Самоваръ свиститъ тонко, какъ флейта, но когда втеръ рванетъ крышу и рявкнетъ въ труб — тонкій пискъ глохнетъ, и казарма, кажется, дрожитъ и пляшетъ на мст…

Всего еще семь часовъ вечера. Казарма заперта на ставни, но чувствуется, что тамъ, за стной, гд реветъ Уралъ, стоитъ кромшная темень, что тамъ жутко и страшно. И рудникъ снаружи кажется спящимъ. Изрдка въ мрак взыграетъ искра изъ трубы, или пробжитъ около окна мутное пятно отъ жидкаго огня. Порою загремитъ желзная бадья, пыхнетъ тяжелымъ вздохомъ водокачка — и опять все мертво…

Аркадію Иванычу скучно. Онъ выпилъ уже пятый стаканъ чая, закончилъ дневную запись руды, смазалъ отъ нечего длать сапоги, но всего этого было мало, и штейгеръ скучалъ. Въ казарм топилась чугунная печь, и въ желзной длинной труб гулко наигрывалъ втеръ. У самой печки сидлъ сторожъ Никита, маленькій, невзрачный человкъ, и читалъ старый номеръ газеты. Оттопыривъ нижнюю губу и прищуривъ подслповатые глаза, онъ тянулъ про себя шепотомъ. Иногда онъ обращался къ штейгеру съ вопросомъ.

— А что, Аркадій Иванычъ, спрошу я васъ…

— Ну?

— Побдитъ россійское государство, али нтъ?..

— Я не Богъ… — сердито ворчитъ Аркадій Иванычъ.

— А интересная штука эта… — задумчиво говоритъ Никита.

— Чего?

— Да война эта…

— Ничего тутъ интереснаго нтъ… Ржутъ люди другъ друга, и только…

— Оно, конечно… — соглашается Никита и шуршитъ газетой. Немного погодя, онъ опять заговариваетъ, длая видъ, что, собственно, онъ ни къ кому особенно не обращается.

— Да… Штука эта самая война… А многіе говорятъ, что россійское государство выдержитъ… Конечно, если англичанка опять ногу подставитъ — тогда дрянь это… Она вдь только этимъ и занимается… А потомъ — вотъ возьмите эти самые фугасы… Какъ нашъ солдатъ вступитъ на него — такъ готовъ… Потому что у нашихъ сапогъ тяжеле… А у нихъ обутки — перо… Не слыхать на ног… Да, дла!.. Вотъ, прошлый разъ отецъ Николай въ церкви говорилъ: «Россія, говоритъ, всегда перла… Перла на западную сторону и везд… И на востокъ, говоритъ, она попретъ»…

— Чепуха все это… — разсянно говоритъ Аркадій Иванычъ и зваетъ.

Никита кладетъ газету и подбрасываетъ въ печку дровъ. По его лицу видно, что онъ нсколько обиженъ. Но перечить Никита не желаетъ.