Тонкая темная линия

«Любовь, страсть, желание, гнев, ненависть… Какие сильные чувства, обжигающие, словно кроваво-красные языки пламени, неумолимые, как не знающая жалости смерть.

Эмоции… Им лучше не поддаваться.

Любовь, страсть, желание, гнев, ненависть порождают насилие.

Они обступают меня со всех сторон, кружатся в стремительном хороводе, все ускоряя свой бег. Я не могу справиться с ними.

Любовь, страсть, желание, гнев, ненависть… Эти слова вспыхивают в моей голове всякий раз, когда мой нож вонзается в ее тело.

Ненависть, гнев, желание, страсть, любовь… Их разделяет только тонкая красная линия».

Ее тело лежало на полу. Тонкие руки раскинуты в стороны ладонями вверх. Смерть. Холодная, жестокая, странно близкая. В серебристом свете луны застывшие ручейки крови казались черными. Мольба о пощаде застыла на ее губах под леденящим дуновением смерти.

Жертвой убийцы стала Памела Бишон, тридцати семи лет, разведенная, мать девятилетней девочки. Ее обнаженное, выпотрошенное тело найми в пустом доме в Пони-Байу. Преступник прибил ее ладони гвоздями к полу, а ничего не видящие глаза Памелы смотрели сквозь прорези украшенной перьями карнавальной маски.

Все в зале встали при появлении судьи, достопочтенного Франклина Монохана. Он олицетворял собой правосудие. И ему было дано право решать.

Слева от прохода расположился Ричард Кадроу – защитник обвиняемого. Высокого роста, седой, сутулый, словно жажда правосудия сожгла все излишки плоти и принялась за мускулы. Но пристальный взгляд и сильный голос опровергали его кажущуюся уязвимость.

Крупный мужчина с аристократической внешностью, Смит Притчет, окружной прокурор, занимал обычное место справа. Во время процесса его золотые запонки пускали солнечных зайчиков, стоило ему протестующе воздеть руки.

Негодующие возгласы волной прокатились по залу суда, когда Монохан зачитал свой вердикт. Колечка с аметистом не было в списке вещей, которые предполагали обнаружить при обыске в доме обвиняемого. Следовательно, его нельзя приобщить к делу в качестве улики.

Взбудораженная публика устремилась из здания суда мимо массивных колонн в дорическом стиле, вниз по широким ступеням. В центре людского водоворота оказались ключевые фигуры только что завершившегося драматического процесса.

Смит Притчет мрачно смотрел на ожидающий его темно-синий «Линкольн» и отделывался короткими «без комментариев» от словно сошедших с ума журналистов. Ричард Кадроу же, напротив, был оживлен и словоохотлив.

Как только пресса окружила обвиняемого и его защитника, в голове Анни Бруссар вспыхнуло короткое слово: «Тревога». Как и другие помощники шерифа, она до последнего надеялась, что Кадроу не удастся сбросить со счетов такую улику, как кольцо с аметистом, принадлежавшее Памеле Бишон. Они все верили, что в этот день репортеры будут суетиться вокруг прокурора Смита Притчета.

Из рации раздался хриплый голос сержанта Хукера:

– Савой, Маллен, Прежан, Бруссар, отсекайте этих чертовых журналюг. Обеспечьте дистанцию между Кадроу, Ренаром и толпой, пока дело не кончилось потасовкой.