Том 4. Плачужная канава

А. М. Ремизов. 1910-е гг. Фотография В. Шабельского. РНБ. Публикуется впервые

– Костя, почему у тебя нос кривой?³ – донесло будто ветром и ударило в ухо мальчику Косте.

– Кривой?.. врешь! – Костя закусил от злости длинную жалкую губу. Задергался.

А был он такой странный и чудной, и как ни сжимался, как ни прятался, всякому в глаза лез, – башлык не помогал, ветер срывал башлык, – все знали, все чувствовали… Что могли знать они и чувствовать? – они не упускали случая подразнить и посмеяться над уродом⁴.

Вечерами в положенный час выходил Костя из часового магазина, где служил мальчиком⁵, и пробирался через людные толкучие улицы к Собору на колокольню часы заводить.

У Кости в кармане гремели заводные ключи⁶. Этими страшными ключами он мог бы проломить самый упорный череп любому из задирающих его прохожих, но проклятая печать – торчащий на сторону нос не давал ему покоя. Костя чувствовал свой нос, как рану, – разрасталась рана где-то в сердце и, как тяжесть, – тяжелела она со дня на день, становилась обузней и пригибала и ломала хребет.

Сколько раз дома перед зеркалом зажимал Костя между пальцами этот кривой свой нос, сжимал его до тех пор, пока не казалось, что нос выпрямился.

«Мне хочется, чтобы у меня был правильный нос, как на картине!»

«Ты страшней самой образины, ворона!» – ловили его перед зеркалом, долбили, а он, впадая в ярость, бросался, кусал своих обидчиков.

– А если завтра утром, когда раскрою глаза, и пойду вот так к зеркалу и вдруг я буду не такой; тогда скажут: «Костя, – Костя прищелкнул языком от удовольствия, – у тебя нос… кривой».

– Врешь! ты врешь! – крикнул Костя, обороняясь от назойливого приставания, которое преследовало его в свисте ветра.

Если бы перекричать ему всю эту проклятую вечную долбню, но дыхание сперло, мороз пробежал по коже.

И падали, падали на голову обиды, насмешки и всякие прозвища, какие только пришлось ему слышать за всю его маленькую чудную жизнь, какие и сам на себя выдумал.

Ползли обиды, щипали за башлыком, ползли за ворот под рубашку, там кусали грудь.

Там прокусили грудь, слились в гадкую пьявку⁷.

Стала эта пьявка сосать сердце, выговаривать:

– Эге, выкусил? раскроешь глаза, ну и что же? какие у тебя глаза? один косой, другой выпученный. Косой – выпученный. Бельма. И никто никогда не приставит тебе ни носа, ни глаза, никогда! как родился, так и подохнешь, дурак!

– Почему это я дурак?⁸ – поддернулся Костя: схватило его за живое.

– Ну идиот, разница небольшая.

Наслаждалась пьявка, разбухала, выговаривала. Раздувалась распутная, мучила. Сосала.

И окатывало жаром засунутые глубоко в карманы Костины руки, саднило пальцы.

Пристанет такая гадина, берегись! – не даст уж пощады.

– Знаю, знаю, – Костя заплакал, и сквозь слезы увидел себя дурак-дураком, так все его и звали, – дурак-дураком: ходил он не так, как другие, а как-то боком, смеялся не так, как другие, а как-то срыву, все не так, не по-людски, – как надо, как? научи меня!

– А почему бы тебе руки на себя не наложить? – захлебнулась пьявка от удовольствия.

Костя фыркнул, задергался, – не мог на такое решиться.

– Так ты еще и дрянцо порядочное, чего нюнишь, чего клянчишь, ну зачем живешь? День-деньской в магазине, потом на колокольне, заводишь часы. Для чего тебе часы заводить? – чтобы шли? – не останавливались? Шли ровно и скучно от часа до часа. А тебя щиплют. У тебя нос кривой. Но дело не в этом. Вообще-то зачем жить?

Костя пристыл к месту.

Вздрагивающие в слезах губы перебирали детскую песню, которую он слышал, как пела жена его брата – хозяйка часового магазина над своей девочкой.

И казалось ему, в словах и в напеве он говорит с кем-то, кто еще светит и светит ему в его темную косолапую жизнь. Казалось ему, он отдает этой чуть слышной песне всю свою горечь, – горечь поет в ней.

Что-то бьется, – никто не услышит, Ты услышишь? что-то болеет – никто не заглянет, Ты взглянешь? что-то горюет – никогда не откроется, Ты раскроешь? – Не дашь помереть тому, кто хочет жить? – Костя хочет жить.

Не двигался Костя, вытянулся, горел, как свеча.

Но в эту минуту какой-то снежный ком пролетел мимо него, шарахнул будто крепким крылом, извернулся и птицей клюнул его в темя.