Тихий крик

В шесть лет я понял, что ненавижу себя и хочу умереть.

Я стоял у раковины и смывал кровь с лица в холодной, быстро бегущей воде из-под крана.

– Почему ты на него пошел?! – орала на меня воспитательница. Ее узкое лицо исказилось от гнева. – Знал же, что получишь! Он же сильнее тебя, зачем ты вообще полез?

Я пытался смыть кровь со светлого поношенного свитера.

– Чего молчишь?!

Я не хотел плакать, но глаза слезились сами по себе, поэтому я посмотрел на нее сквозь слезы.

– Он называл меня уродливой чуркой.

Лицо воспитательницы не дрогнуло. Кинув на меня недовольный взгляд, она вышла из туалета. Оставила меня в одиночестве смывать все эти кровавые следы. Я смотрел на свое жалкое отражение в мутном зеркале. И тогда в первый раз подумал, что ненавижу себя и хочу умереть…

*

Провозившись изрядное время за отмыванием свитера, я вышел в общую комнату. Там я сразу заметил воспитательницу. Она очень вежливо объясняла что-то Сергею – тому самому мальчику, который разбил мой нос в кровь.

Родители Сергея были из «новых русских». Они чем-то помогали детскому саду, из-за этого воспитатели никогда не ругали Сергея. Поэтому он безнаказанно продолжал разбивать мне лицо и называть меня черной уродливой чуркой.

Наверное, многим детский сад запомнился утренниками, сладкой кашей, милыми нянечками. А мне – разбитым лицом и прозвищем «чурка».

*

История продолжалась в школе. Начальные классы. Друг – Саша. Соседский мальчик c десятого этажа. Голубоглазый, с пухленькими щеками и добрым нравом. Дружили мы семьями. Наши отцы работали в одном домостроительном комбинате. Так как-то и сложилась у нас дружба. Настоящая мужская дружба. Да, в семь лет – мужская.

Для большинства школьников переменки в школе, особенно в начальных классах, например в первом – дерганья за косички девочек, игры в догонялки. У меня же воспоминания другие – когда тебя, семилетнего ребенка, хватают за руку и волочат по полу. Бегают по коридору, выворачивая руку. Я был как своеобразная тряпка для мытья полов. Правда, грязь вымывалась плохо – из лица и маленького тельца получалась совсем плохая тряпка. Хрупкое тело при волочении на скорости билось об окружающие стены – в итоге оказывалось в синяках и ушибах.

Этим занимались старшеклассники. Почему? – потому что, по их словам, я «черная чурка».

Так и кричали, завидев: – Чурка! Лови его! – Возглас сопровождал обильный плевок слюны.

Саша, друг, настоящий семилетний мужчина, каждый раз пытался прийти мне на помощь.

– Отстаньте от него! – Но что мог сделать обычный семилетка с людьми, старше его на десять лет.

За то, что заступался, получал удары ногами и он. За то, что влезал не в свои дела и вставал на сторону «чурки».

– Саша, не лезь! Не защищай! Тебя же бить будут и обхаркают! – смотрел я на Сашу, который пытался вытереть бумажкой с футболки обильный плевок харчи размером с ладонь.

– Ты же мой друг! Как я могу промолчать?! – протестовал Саша, смотря на меня большими голубыми глазами.

Спасибо, Саша. Спасибо, что показал, что значит настоящая дружба… Жаль… Вскоре родители Саши переехали, и ему пришлось перейти в другую школу, ближе к дому.

Избиения на переменах продолжались. Мама, заметив случайно мои синяки, озлобясь, пришла в школу к учителям, пришла узнать – почему бьют семилетнего ребенка.

– У нас? Да не может быть! – делая непонимающее лицо, удивилась короткостриженая возрастная учительница. – И кто же? – добавила быстро она.

Равнодушие учителей. Почему? По реакции учителя, у меня напрашивался вопрос – что, мы с Сашей друг об друга кровь размазываем? Оплевываем сами себя?

На следующий день меня привели в кабинет к старшим классам. Дабы я показал обидчика.

– И кто это из них мог тебя запинать? – негодовала учительница, смотря на тихо сидящих старшеклассников.

– Этот, в очках, – смотрел я на обидчика. Он делал вид, что совсем не при делах. Высокий, худой, со светлыми жирными волосами.

– Да не может этого быть! – с удивлением смотрела на меня учительница. – Такой хороший мальчик! Не путаешь ли ты? Да скорее, путаешь?! – с укором вопрошала она громко.

Я совсем ничего не путал, как бы этого так сильно ни хотел учитель. Морду плюющего мне в лицо, этот запах слюны, морду человека, который запинывал мое тело, я забыть никак не мог. Я не знал, что сказать ожидающей моего ответа учительнице. Так и прошло «опознание» – никак…

Я не хотел втягивать в свои проблемы домашних. У них и без меня их много. Да и не по-мужски как-то жаловаться. Поэтому молчал, не рассказывал, что происходит. Если бы в ситуацию включился отец – от школы бы не осталось и кирпича, а от обидчиков остался бы лишь красный след на полу.

Следующая пара дней прошла тихо…

Но на третий день тот же старшеклассник снова плюнул мне в лицо с возгласом «грязная чурка!»

После неудачной погони за обидчиком (а «травители» любили – плюнуть, ударить и сбежать, дабы я за ними погонялся) я побежал с отвращением смывать плевок с лица и одежды, рвотные рефлексы сопровождали мои попытки вымыть запах слюны.