Тетерев мечты

Верхушки сосен раскачивались над дюнами от мощных порывов осеннего ветра, заглушавших своим воем даже громкие крики чаек. По усыпанной листьями аллее вышагивали двое. Бывший радиоведущий Миша Мозырев и кинокритик Платон Кролин, с начала войны обосновавшиеся в Юрмале. Что-то их делало похожими друг на друга. То ли растущие клочьями неухоженные седые бороды, то ли похмельная одутловатость и застывшая печаль в глазах. Остановившись у афишной тумбы, Мозырев посмотрел на исписанный латышским цветастый глянец и плюнул на упитанное лицо латышского хориста. Пробегавшая мимо дворняга остановилась и пометила соседнюю афишу взмахнувшего палочкой эстонского дирижёра. Поправив воротник куртки, Кролин глубоко вздохнул:

– Стёпа говорил, что здесь старость хорошо проводить. Да здесь и в тридцать пять можно почувствовать себя глубоко старым хером.

– Не драматизируй. Воздух хороший, море. В «Мадам Сподра» вкусные пирожные и отличный кофе. Недорогие шлюхи.

– Миша, а цены?! Я принимаю горячий душ не более пяти минут. Я считаю минуты в душе! А в Москве мы с Люсей любили заняться сексом именно под душем…

Мозырев вспомнил пьяные разговоры Марии Грот, которая три месяца прожила с Платоном. По её рассказам, пять минут близости считались для Кролина утомительным марафоном. После акта он подходил к зеркалу и подолгу смотрел на своё отражение. Формы были несуразными и даже уродливыми. Однажды выпившая Маша не выдержала и ляпнула: «Миниатюра Платон и Аполлон. Не ищи в отражении Аполлона, Платоша!» Платон заперся в туалете и долго рыдал. Больше они с Машей не встречались.

– …а сигареты, – продолжил Кролин. – Я бросил курить.

– Это полезно.

– В какой-то мере. Это была одна из радостей жизни, которых здесь так не хватает. И теперь я себя извожу. Извожу мыслями о том, что не курю по той причине, что у меня нет денег на сигареты.

– Зато есть повод почувствовать себя молодым. Ведь в юности тебе тоже не хватало денег на сигареты, – решил пошутить Мозырев.

– В юности я не курил, Миша.

– И зря. Поэтому в тебе и нет этого хулиганского задора.

– Будто бы он в тебе есть. Всю юность ты без особых успехов пиликал на скрипке. А хулиганы из скрипачей – так себе.

Ветер усилился. Мозырев с грустью посмотрел на припаркованный у обочины старенький «фольксваген». Крылья, изъеденные ржавчиной, бампер в трещинах, разбитое заднее пассажирское стекло. Рядом валялась смятая банка пива. Миша подумал, что в Москве такое увидеть просто невозможно. Он вспомнил давний разговор с покойным олигархом Борисом Ельновским, который содержал Мозырева. Сгорбившись и жестикулируя, Ельновский митинговал, выйдя на середину комнаты:

– Не снижай градус. Я тебя из Штатов зачем вытащил? Чтобы ты рушил, а не созидал. Я же дал телефон этого парня, Максима, из группы «Сукин хуй». Шикарные ребята.

– Но я не могу их ротировать. Им название нужно поменять. Я не могу сказать, что в эфире играет группа «Сукин хуй».

Ельновский тут же набрал Максима, и лабух с радостью, за пять тысяч баксов, поменял название на «Палец смело».

– Но у них тексты, Борис Натанович… Симба-бабан, пистон-карман, ахун-махун, кис-кис и в мисс.

– Вот! И это прекрасно! Ты должен внушать, что в этих текстах глубокий смысл, что они исполнены любви к жизни и новизны. Ты должен обыдлять, а не окультурять.

– Окультуривать, вообще-то.

– Ты не умничай. Иди и работай. А то снова окажешься в Штатах, где ты был на хуй никому не нужен.

Мозырев подумал, а может, стоило остаться в Штатах? Ему 55. К этим годам он бы обзавёлся и работой, и домом. За спиной Москва, в которой осталось всё. И шикарная квартира, и дом, и две машины, и друзья. А ещё там главное – тусовка, связи. А здесь гнёт провинциальности, хмурые латыши, нищета и полная неизвестность. Но они обязаны вернуться домой. Просто обязаны. Если отпустить из своих рук культуру, то даже самые тёмные и внушаемые всё быстро поймут и начнут догадываться.

– Давай к Стёпе зайдём, – предложил Кролин. – К нему позавчера сестра из Москвы приехала.

– Может, не стоит? Я же с Ириной раньше жил.

– Ну ты и со Стёпой какое-то время жил, и ничего.

– Платон, если ты ещё раз напомнишь мне про этот эпизод, я расскажу твоей жене про интрижку с Мусиной.

За небольшим заборчиком, над неухоженными клумбами возвышался большой двухэтажный дом розового цвета. В окошке второго этажа горел тусклый свет. Мозырев нажал на кнопку звонка, но никаких звуков не услышал. Убедившись, что звонок не работает, Мозырев постучал. Он стучал всё громче и громче, но ответом была тишина. Нажав на ручку и толкнув дверь плечом, гость ввалился в прихожую и, споткнувшись о разбросанную обувь, упал. Падал Миша в темноту с протяжным криком «ёб твою мать» и распростёртыми руками. Платон помог другу подняться и нажал на выключатель. Кухня встретила бардаком на столе и запахом несвежих продуктов.

– Сюда, суки! Кто, бля? – раздался голос известной поэтессы. – Скорее, нах.