Теория танца

Лето 2007 года — а вернее, его начало — выдалось жарким…

Подобным образом начинаются романы и повести, и даже некоторые длинные рассказы. Но здесь не тот случай. Я просто привел температурный факт, чтобы читатель представил не только микро, но и макроклимат моего существования на момент получения мною пакета с рукописью…

Что до микроклимата, то летом 2007 года, в самом его, лета, начале, я жил один. Почти один — впервые за всю мою жизнь, если не считать отдельных дней и недель, беспорядочно раскиданных по моей, прежде такой упорядоченной, плотно упакованной положительными зарядами жизни — зарядами заботы о ближнем или видимости этой заботы (с какой стороны посмотреть).

Однако сейчас период отрицательной заряженности, а, значит, и отталкивания затянулся и даже упрочился. Я, как ядро ореха, был заключен в маленькую — 3х4 метра — комнатку, в которой умещалось все необходимое для бытия (как в рассказе "Перед снегом"): стол, стул, кровать и книжная полка. Да еще на стене над кроватью — заглядывающий в комнату из рамы как из окна робкий Христос — след пребывания в комнате моей сестры, которая, несмотря на всю свою восторженную эзотеричность, сбежала ото всех в Италию и теперь шлет из вечного города смски и деньги своим взрослым детям, находясь в состоянии перманентного замужества с девяностолетним профессором, который и умереть не решается, и жениться на русской сиделке тоже не спешит. А тем временем жара в Италии подбирается к пятидесяти, и я даже боюсь писать, как такой климат неблагоприятен для старых и больных — не дай бог с моим вороньим пером… Но продолжим о бытии редактора.

В мае вышла моя книжка.

Выдержав паузу и подумав, добавлю: которая похожа на случайное дитя…

Нет, сравнение неверное, получите выговор, те, кто подбирал его.

Ребенок растет и меняется, а книга, которую ты взрастил и долго жил с ней, умирает, когда выходит в тираж. Книга — это гроб, в который кладут и закрывают кусок твоей жизни.

…А в книжном магазине она стоит на полке под рубрикой "Российский детектив". Бред. Брось ее сейчас же. И вообще, если бы это не смахивало на обычный фарс, я должен был бы сжечь весь тираж — выкупить и сжечь. Не потому что плохо, а потому что не нужно сейчас. Пусть другие, вон их сколько. Но даже гонорара не хватит, чтобы выкупить. Пусть будет. А деньги мы потратим — об этом чуть ниже.

И вообще, выход книги настолько мало повлиял на мою жизнь, что говорить о ней в этот момент не стоило вовсе, если бы у меня нашлась более важная тема.

Впрочем, такая тема есть. Поговорим о ней.

Да, это намного важнее. Хотя бы потому, что бумагу марать я начал давно, а вот лишние деньги в связи с неожиданной свободой и гонораром за книгу появились впервые за двадцать лет. И вдруг, на переходе из весны в лето, сбрасывая теплую шкуру и обнаруживая, что другой нет, поскольку свобода была, повторюсь, неожиданна (бежать пришлось, в чем был, даже без шапки — мела новогодняя метель, мягкая, теплая, вся в огнях и надеждах)… О чем это я? Ах да, — и вдруг…

Мы переходим от несостоявшейся души к телу.

Мы начинаем банально одевать нашего героя, рожденного к новой жизни. Точнее, он, не обращая внимания на наши гримасы, сначала робко, потом все смелее заходит в закуточки, увешанные штанами и рубашками, перебирает, щупает, нюхает (почему бы и нет?).

Сейчас смешно вспоминать, с чего начинал, и во что превратились через неделю эти польские, бежевые, пся крев, сандалии. Зато две оливковых футболки и сейчас вполне приличны ("Вы не знаете, что такое Savage? — наигранное удивление бровками верх. — Это означает "дикий", стыдно не знать!" Ах ты, сучка (в мыслях, как вы заметили, я совершенно свободен в выражениях!), как ты смеешь умалять твоего короля и благодетеля — его величество покупателя, у которого в кармане шуршат зеленые тысячи (ну, не совсем зеленые, а морской волны)? Но я молчу, только усмехаюсь — учите меня, учите, юные голопупые животные, обитающие в тесных каморках и огромных залах, освещенных ледяным светом ламп. Такова теперь участь престарелого Кая, сложившего заветное слово, но все еще не переписавшего его на чистовик, — вот и бродит он, перебирая тряпки, уже брезгливо морщась и цедя в ответ на удивление: "Разве это штаны? В них долго штукатурили, потом застирнули. Покажите мне нормальные! Нет, посмотрите на крой, они на табуретку сшиты!". И то ему не так, и это не этак, — а ведь раньше вообще все равно было, что носить, лишь бы подешевле.

Постепенно, обойдя все магазины большого города, он выходит из них без денег, с новым знанием женщины, которой всегда нечего надеть, и полностью (пока по-летнему) обмундированный. Девушки со спины провожают его одобрительными взглядами, а те, что на улице, встречные, заглядывают в черные зеркала очков, как-то нерешительно склоняя головы, и от этой странной нерешительности сердце его замирает…