Тень правителей

Сон был рваный. Бесформенный, гадкий, липкий. Не цветной и не чёрно-белый, скорей, фиолетовый, со странными тенями единственных постоянных персонажей этого сна, всадников в чалмах с бронзовыми лицами, с копьями наперевес, которые смотрели и прицеливались сквозь него.

У него не хватало слов высказать ненависть и презрение к этому сну. Он снился иногда, без всякой очевидной логики, приходил без спроса в часы торжества и минуты горечи, и в беспросветную мглу мудовых рыданий очередного трюка, и в прозрачности морского прибоя, когда пляж огораживали по периметру, и только птицам разрешалось беззаботно пролететь над его неподвижным телом.

Он был ненавистен и сладок, божественный и дьявольский сон, он заканчивался словами и ритмом, то и другое затвердевало в памяти, навсегда, не оставляя сомнений — вот оно, его истинное предназначение.

В первый раз, когда сон выплеснул из него эти: «На ковре-вертолёте…», он испуганно принялся записывать, сокращая слова и отмечая дурацкими каракулями музыкальный ритм. Больше не записывал никогда. Он знал, мозг сохранит каждую буковку в его стихах, каждую ноту. Это жило вне его воли.

Рокера он нашёл в Свердловске. Мефодьича, который всё больше впадал в младенческую старость, с маниакальной настойчивостью тянуло на уральскую прародину.

— Надо окунуться в гущу народной жизни. А то завшивели! — говорил этот прожжённый циник, и вся камарилья безропотно отваливала с ним на кудыкины горы. «Пойду под образами кумекать! — Мефодьич запирался на неделю в бревенчатом доме. — И смотри, генерал, водки мне не разбавлять. Научились старика обманывать!» — он хмуро окидывал недобрым взглядом начальника охраны.

Было невыносимо скучно в загородной губернаторской резиденции. Стальевич, руководитель администрации, целыми днями пропадал с дебилоидом, вождём российских коммунистов. Тот, вдохновлённый успехами на недавних выборах, продавался неохотно, капризничал, временами выдумывал вовсе фантастические требования. Стальевич мучительно, медленно и упорно лепил из него своего. Приходил только на ужин, недовольно отмахивался от расспросов и, поев, сразу уходил в номер смотреть телевизор. Больше разговаривать было не с кем.

— Давайте я включусь, — ему не нравились методы Стальевича, переполненные намёками и полутенями, неспешные эмигрантские ленинские «два шага назад, один шаг вперёд».

— Нет, друг мой. В команде должно быть чёткое функциональное разделение, — шеф посмотрел на него уставшими глазами. — Ты за молодежную политику отвечаешь, вот и пошукай, чем тут провинциальная поросль разговляется.

— В городе есть костёл? — спросил он нукера.

— Найдём, — сказал нукер. — Какие ещё будут указания?

— Послезавтра проведём католическое богослужение. Или что-то вроде того. Изучи досконально ритуал и подготовь своих гвардейцев.

— Сколько человек участвует? — лицо нукера было бесстрастным, только в уголках губ чуть заметно играла улыбка. Его всегда восхищали эти жутковатые спектакли.

— Пять-шесть твоих ребят. Один звукотехник, включать органную музыку. Для меня подготовьте зашторенную исповедальную. Исповедоваться будет вот этот, — он написал на листке фамилию. — И не перепугайте его по дороге.

Да, рокер ему понравился. В табачном дыме ночного клуба он возвышался неприступным идолом над сборищем полоумных девиц и ищущих приключения парней. Он показался вполне подходящим для его замысла.

— Проверьте на всякий случай, не наркоман ли, — сказал он нукеру.

— Что я должен отвечать? — голос рокера был спокойным.

— Ничего, — он хотел сказать «сын мой», но передумал. — Ты должен слушать.

Он впервые читал собственные стихи вслух. В высоте купола костела звучал орган.

— Хорошие стихи, — сказал рокер. — Это ваши?

— Это неважно. Вот наброски музыки, — он просунул в окошко исповедальной блокнот. — Доведёшь до ума. Тебе помогут выпустить диск. Ну, и с промоушеном и всем прочим.

— Спасибо. И всё-таки кто автор? — в голосе рокера мелькнула незамысловатая наглость.

— Авторство поставишь своё.

— Но…

— Что?!

— Но это нечестно…

— Рассуждать изволь перед женой. Всё! Аудиенция окончена, — он хлопнул в ладоши. — Отвезите его домой. Я дам знать, когда будут следующие стихи…

— Давай поженимся! — вдруг сказала Юлька. Они сидели на берегу мелкой речушки Нары, разомлевшие после сытного родительского обеда. Они спали вместе уже почти год, то есть спали, собственно говоря, иногда, когда он разгонял соседей по комнате в общежитии и Юлька ранним утром украдкой пробиралась мимо дремавшей вахтерши.

Как два воробышка сидели рядом на лекциях и потом, взявшись за руки, гуляли по Москве. Ему было хорошо, весело и беззаботно. Юлька была ненавязчивая, почти не ревновала, когда он посматривал на других девчонок. Заканчивался четвертый курс, возвращаться домой в Нальчик не хотелось, ехать по распределению в иную Тмутаракань не хотелось совсем. Он отгонял от себя мрачные мысли о будущем, как назойливых мух.