Темные Земли

Поезд тронулся, плавно отправляя в небытие очередной полустанок. Незаметно ускоряясь, мимо поплыли опоры контактной сети, тополь, под тополем зевающий сержант-транспортник, бомж, фонарь, кусты — за ними дощатый покосившийся сарай, над ржавой вывеской лампочка, «р-д 560 Куйб. ЖД». Дежурный с желтым флажком. Ларек, еще фонарь, еще тополь. Переезд, зилок с полным кузовом чего-то сельскохозяйственного. Отдельно от стада домишек силикатного кирпича — один деревянный, окошко сиренево мигает от телевизора в сгустившихся сумерках. Все. Снова темная летняя степь, дикие ароматы разнотравья, пологие предгорья неблизкого еще Урала.

Из переходного тамбура раздался лязг замка, кто-то вошел, остановился. Шибанов потянул носом — духи, пот, угольная пыль, шампунь и влажное полотенце. Ага, проводница.

— Эй, молодой-симпатичный, дверь смотри не забудь.

— Не забуду, хозяюшка, не волнуйся.

— Не выпади смотри… Ушла. Постояла немного, может, что ответит, и ушла. А, вон что пристала: с душа в ресторане идет. Не, мать, прости — стара. Все тридцать пять, а то и того больше. Но хорошая ты девка, ушла без злобы и плевков: нет так нет. Удачи тебе. Завернув дверь своим ключом, Шибанов сложил газету, на которой сидел на подножке, и вернулся в свой отсек. Мужик уже тяжко сипел открытым ртом, выставив из-под серой МПСовской простыни ноги в детских носках. Пацан еще не спал, глядя с верхней полки в ночную степь, врывающийся в щель ветер жестко трепал его белесый чубчик.

— Малой, ты спать когда соберешься, закрывай. А то продует тебя ночью, и батя твой будет меня потом материть.

— Ладно. А молодец хлопчик. Резкий растет, не болтает; не в батю. Когда с батей традиционную дорожную раздавили, батю-то эге как сморило, насилу отвязался, не переслушаешь. Хотя может просто водка такая. Шибанов вспомнил теплую водку, взятую в Кинели на перроне — ух, мазутная, да по жаре, да под вареные яйца, выложенные мужиком… Трудно чего гадостнее вообразить. С другой стороны, а что вон в командировках жралось, ужас, чичи какой только хренью не банчат, или вон на Моздоке, та же осетинская «Казацкая» — ее хоть над горами распыляй, не хуже зарина. Эх, пиво-то. Забыл, дурья башка. Теперь теплое, и выдохлось. Да и ладно, было б чего жалеть — не пиво, а моча какая-то. Что у нас там следующее, Казаяк, кажется, или что там… Это уже все, это уже будет ЮУЖД. Урал. Вот там и возьму свеженького. А пока спать, спать. Может, уснется…

Не уснулось. Странно, Шибанов всегда хорошо засыпал в поездах; даже лучше, чем у деда, под старым, чудом сохранившимся байковым одеялом, которое едва уловимо пахнет всеми известными с детства запахами. Эх, дом… Когда у меня будет свой дом, и никуда больше не надо будет ехать, я сделаю все, как было у деда. Чтоб мой сын… А что, и сын скорее всего тоже будет. Вот уж моему-то сыну не придется…

— Ты думаешь, я тебе кто? — спросил однажды маленького Шибанова дед, когда они с ним шли с первомайской демонстрации.

— Дед. — изумился Шибанов, тут же поправившись: — Дедушка.

— Да? — удивился дед, странным образом остановившись посреди тротуара. — Я… Я себе-то никто… Дед замолчал, уперевшись застывшим взглядом в стену милиции. Шибанову уже хорошо был известен этот взгляд в никуда, дед иногда так забывается на минутку, и мама шутит над ним: мол, а сегодня сколько? Это она так про розовых слонов, которых, по ее мнению, считает дед на невидимом для остальных горизонте. Дедничего, не обижается, иной раз даже сам пошутит: Галочка, чего-то сегодня совсем много, аж со счету сбился, и продолжает хлебать суп или возвращается к недошитой подошве. Дед у них сапожник, и они живут у него каждое лето, когда долго, пока Шибанову не наступает пора идти в школу, а когда и чуть больше недели, но каждый год, без пропусков. В тот год они приехали одни, без папы, который испытывал очередное изделие. Дед постоял, крепко сжимая внучью ладошку, мигом вспотевшую в его шершавой от сапожного вара клешне.