Телефонный разговор

Олег Блоцкий

Телефонный разговор

Старший лейтенант Андрей Стогов удивленно крутил стриженой головой, точно скворец в клетке, и все повторял: "Не может быть! Телефон междугородний! И прямо домой, в Союз, дозвониться можешь? Фантастика! Не верю!"

Друзья, посмеиваясь, хлопали ошалевшего Стогова по спине: "Верно, Андрюха! Сами звонили! Есть в Хайратоне такое место. Заказывай переговоры, плати, подожди, пока соединят, и говори хоть до потери сознания".

Старлей недоверчиво косился на ребят - не разыгрывают ли? Но те сидели полупьяные и уставшие, разливали настоящую русскую водку, изготовленную в Союзе, а не в Пакистане, по стаканам, закусывали жареной картошкой и радовались тому, что живыми-здоровыми вернулись в часть.

Буквально несколько часов назад их армейскую колонну, возвращавшуюся с советско - афганской границы, колошматили душки под Аминовкой. Сожгли два бензовоза, врубив по цистернам из гранатометов. Водители сгорели заживо. Убили еще троих солдат. Короче, мясорубка была серьезная.

Ребята выпарились в бане и, краснолицые, сидели теперь за столом, но тиски боя до конца их так еще и не отпустили.

"Им сейчас не до шуток",- подумал Андрей и окончательно уверовал в то, что волшебный телефон существует.

Именно с той самой минуты появилась у старшего лейтенанта мечта позвонить домой, услышать такие родные и любимые голоса жены и дочки.

Что бы ни делал теперь Стогов, мысль эта в мозгу сидела прочно, точно кувалдой, какой траки на гусеницах ремонтируют, вбитая.

Десятый месяц в Афгане Андрей. Десятый месяц крутится как белка в колесе командир мотострелковой роты гвардии старший лейтенант Стогов.

Парван и Вардак, Нангархар и Кандагар, Кундуз и Кунар - в каких только провинциях он ни был, где только ни воевал его полк! А вместе с ним и рота Стогова.

За это время похудел Андрей, стал тощим и жилистым, как когда-то в детстве. Характером вновь помрачнел, и нервы были уже ни к черту. Обветрилось и шелушилось лицо, форма выгорела и белой стала, как у красноармейца Сухова из фильма "Белое солнце пустыни".

В редкие свободные минуты наваливалась на Стогова тоска, липкая и черная, как афганская ночь, душила его и мяла, подавляя волю и приводя в смятение рассудок. В такие моменты с ненавистью смотрел Андрей на опостылевшие горы, которые кольцом охватывали долину, и белыми, острыми вершинами царапали бесцветное небо. И тогда не мог поверить Стогов, что была у него когда-то другая жизнь - довоенная и с семьей, не мог представить, что вернется он в нее вновь.

Изредка приходили письма от жены. Почерк торопящийся, размашистый - и все больше о дочурке: ходит, говорит, смеется. О делах домашних совсем коротко: деньги получила, передачку - тоже. Платье впору пришлось. Да, не забудь про сапожки на каблуке и дубленку - приталенную и с широким воротником из ламы. Размеры я тебе посылала. Но на всякий случай пишу еще раз. Дочка только о тебе и говорит...

От писем таких совсем муторно становилось ротному - так тянуло домой. Но Стогов крепился, молчал и лишь по ночам скрипел зубами во сне или же, хрипя, задыхаясь и матерясь, повторял команды из прошедшего боя. Его будили товарищи. Старлей доставал трясущимися руками сигарету и курил, постепенно успокаиваясь.

Но через несколько дней вновь перед глазами вставали жена с дочуркой. И отогнать такие видения было очень непросто.

Захотелось Стогову позвонить домой, и совсем голову потерял от этого. Даже во снах все чаще видел он, как разговаривает с женой. Сны были такими волнующими, чистыми и живыми, что старлей от этого просыпался и долго лежал во тьме, закинув руки за голову. А над кроватью фотография, откуда, улыбаясь, смотрит жена, обнимая насупившуюся дочурку, сидящую на ее коленях.

Легендарная Советская Армии, чьей частью являлся старший лейтенант и без которой он себя просто не мыслил, да семья - вот и все, что было в недолгой и тяжелой жизни бывшего детдомовца Андрея Константиновича Стогова. Он и фамилию носил такую лишь потому, что был найден младенцем крестьянами в нише, устроенной кем-то на колхозном поле в стогу сена.

Много сил отдал ротный, чтобы попасть в колонну на Хайратон. К кому он только ни ходил, кого ни упрашивал, с кем только ни разговаривал. И добился-таки своего - он в колонне.

Темно-зеленой гусеницей-многоножкой из десятков бронированных и крытых брезентом машин вытянулась колонна перед дорожно-контрольным пунктом. Поднимается шлагбаум - лопасть вертолета, выкрашенная черно-белой краской, и машины, окутываясь едким сизым дымом, ревя от нетерпения, бросаются вперед. Извиваясь, разрывается гусеница на множество мелких частей.

Ходко идут машины по разбитому асфальту. Тянутся вдоль дороги виноградники. За ними гряда разрушенных серых дувалов с неровными осыпающимися ребрами. Рядом с дорогой советские посты: такие же дувалы, только целые, колючей проволокой и минными полями обнесенные. А сверху, на флагштоке, выгоревшие красные лоскуты.