Таёжная речка Акшинка

Я очень люблю путешествовать. Вероятно, потому, что, едва только я родился, меня повезли из Москвы в Сибирь, в Красноярск, — на родину моей мамы. Так с самого раннего детства начались мои дороги. Киев, Баку, Одесса, Иркутск, Суздаль, Калязин… множество городов — больших и маленьких.

На берегу Камы в тихом городке Елабуге застала меня война. Там я начал работать. Сначала трактористом в колхозе, потом в городе, на Елабужской механической фабрике, токарем. Было мне тогда шестнадцать лет.

Затем начались военные дороги. А после войны — снова пути: на север, на юг, на восток…

Писатель должен ездить. Он должен знать, чем живёт его страна, его народ. Иначе ему не о чем будет писать. И все мои книги — «Новичок» и «Храбрая Катя», «Дом на улице Овражной» и «Первый особого назначения» — это результаты поездок по нашей великой стране.

Из путешествия по Забайкалью привёз я и книжку, которую ты только что раскрыл, мой дорогой читатель. То, что написано в ней, не вымысел. Всё это я видел своими глазами в чудесном забайкальском краю.

…А впереди ещё много планов. И ещё больше — дорог. Потому что я очень люблю путешествовать. Потому что узнавать жизнь, радоваться ей — это самое великое счастье на свете.

Рисунки В. Андрушкевича

Послали меня однажды из Москвы в командировку в город Читу на десять дней. А когда моя командировка кончилась, я решил навестить своего давнего друга — Василия Васильевича Савушкина: друзьями мы с ним стали ещё на фронте.

Василий Васильевич жил недалеко от Читы, в городке Дарасуне. До него поездом было всего сто двадцать километров. Сел я в вагон и поехал. Да и как не поехать? С самой войны не виделись.

Встретил меня Василий Васильевич так радушно, как только настоящих друзей встречают: отпускать не хочет. Я сначала думал, он шутит. А Василий Васильевич и впрямь не отпускает. Я твержу: «Мне в Москву, домой пора». Какое там! И, слушать не хочет: «Поживи ещё недельку».

Что тут было делать?

«Ладно, — решил я. — Мне как раз после командировки очередной отпуск полагается. Позвоню в Москву. Может быть, разрешат остаться».

И позвонил. А на работе мне сказали, что свой отпуск я могу провести там, где захочу.

Ну и обрадовался же Василий Васильевич!

— Вот что, — говорит. — Я тоже попрошу отпуск, и махнём мы с тобой в тайгу. Возьмём палатку, ружья, удочки; кастрюлю возьмём и сковородку, картошки, крупы, соли, сахару, муки и сухарей. Такой отпуск проведём, что на всю жизнь запомнишь. Рыбы в наших таёжных речках видимо-невидимо. Зверья и птицы разной тоже хватает. Время охоты как раз начинается. Лучшего отдыха не придумать.

Смутили меня, городского жителя, его слова. Какой из меня охотник или рыболов? Ловил я только пескарей в подмосковной речушке Скалбе, когда в детстве, давным-давно, уезжал на лето в пионерский лагерь. А про охоту разве что книжки читал.

— Ничего, — успокоил меня Василий Васильевич. — Поживёшь в тайге — станешь и рыболовом и охотником.

Стали мы собираться в путь. Достали ружья и удочки, походные мешки и немудрёную посуду. Насушили сухарей. Купили картошку, крупу и сахар. Запаслись солью и спичками. А когда всё было готово, Василий Васильевич спохватился:

— Стой, брат! А куда же мы с тобой поедем?

Развернули мы на столе карту Забайкалья, стали подходящее место искать. А тут как раз зашёл в гости к Василию Васильевичу знакомый геолог. Он только что вернулся из дальней экспедиции. В какую только глушь не забираются геологи! Ходят по тайге, по сопкам и долинам, ищут, где прячутся от глаз людских золото и нефть, уголь и алмазы… Пожалуй, лучшего советчика трудно найти. Он и посоветовал:

— Поезжайте на Акшинку. Хорошие там места. Тайга, сопки, озёра…

Нашли мы на карте Акшинку. Она была прочерчена узенькой, извилистой, чуть заметной полоской.

— Неказистая речонка, — сказал геолог, — а вода в ней строгая. Да вы сами увидите.

В тот же день сели мы на попутный грузовик и покатили на юго-запад. Долго ехали. Почти целый день. А когда стемнело, добрались до села Акта и заночевали, постучавшись в первый попавшийся дом.

Утром гостеприимный хозяин, колхозник Ефим Григорьевич, рассказал, что ни на какой машине до Акшинки нам не добраться. Можно доехать только на лошади. И тут же он велел своему сыну, пятнадцатилетнему пареньку Серёжке, закладывать подводу.

Вскоре лошадь, которую звали Резвый, была запряжена. Мы свалили на телегу пожитки, попрощались с Ефимом Григорьевичем и тронулись в путь.

Наш возчик Серёжка был рыжеволос и неразговорчив. Мы тоже молчали, сидя на телеге, и смотрели на крутые зелёные сопки, окружившие нас, как только мы выехали из села. Они то подходили к самой дороге, будто бы для того, чтобы получше нас рассмотреть, то отодвигались подальше, словно хотели, чтобы и мы, в свою очередь, на них полюбовались.