Таврический сад

Эта книга об эклектике бытия, эклектике Санкт-Петербурга, словно вынырнувшего из свинцовых советских туч в новое время. Но прежде всего о любви, ибо невозможно чувствовать и передать то, что не оживает внутри, болезненно и радостно произрастая. В сборнике сказано о многих городах и весях, но история жизни автора началась здесь, в городе Петра Великого, куда, причудливо сплетаясь, возвращаются память и воображение. Некоторые рассказы автора автобиографичны, другие повествуют об авторе в третьем лице, и наконец, представлены миниатюры о других людях, перед нами предстает целый калейдоскоп судеб. Некоторые истории заканчиваются печально, например акварельные повествования о жителях многонационального испанского городка Мар-и-Соль на берегу Средиземного моря, словно впитавшего солоноватыми волнами биографии людей, посетивших этот мир ради того, чтобы поделиться с нами улыбкой. «Есть такие люди, вокруг которых всегда видишь свет. Это редко бывает и запоминается надолго. От чего это зависит, никто не знает. Карма или, там, аура, не важно, как назвать. Именно таким человеком была Бегония». Думается, авторское сострадание, не намеренно декларативное, но разлитое в деталях и полутонах настроения, передает многое. Жизнь «маленького человека», а таким оказывается всякий человек перед судьбой, волнует автора, это жизнь с провалами и благодарением за прожитые годы. Но все началось с Ленинграда, Санкт-Петербурга, его непреходящего мифа, в который так легко попасть и столь трудно из него выйти. «Мама и папа девочки были врачи, а время было темное – 1953 год, когда уже ходили по домам какие-то люди в штатском и составляли списки евреев, а к ним относились все родственники девочки, да и сама девочка. Не только евреи, да еще врачи». Городской быт, перелом времени, о котором трудно рассказать, если его не пережил, тоска по иному бытию среди коммунального быта – все это красочно и с оттенками описано в большой главе Норы Гайдуковой, посвященной детству и юности.

Старый еврейский портной, бежавший от нацизма, шьет пальто семнадцатилетней Любе, вкладывая в работу себя без остатка. Словно повторилась гоголевская история о шинели, где жертвой служения красоте стал не заказчик, но портной.

«Мы принесли пальто домой, и я даже вставала ночью посмотреть на него и постоять перед зеркалом. Это был верх портновского мастерства настоящей польской довоенной школы, так безупречно были сделаны все швы и отделка, а эти огромные пуговицы в два ряда – это было просто чудо.

На следующий день я пришла из университета и застала маму заплаканной.

– Что случилось? – спросила я. – Кто-то заболел?

– Нет, Любочка, сегодня ночью Шломо умер. От счастья. Он так долго ждал этого, что сердце не выдержало.

– Бедный Шломо, значит, мое пальто было его последней работой, и он вложил в него всю душу?

– Выходит, что так, это пальто должно сделать тебя счастливой, – сказала мама и обняла меня».

Петербург наполняют почти живые призраки минувшей жизни, и новые поколения, плохо понимающие ту сложную действительность, среди которой довелось жить автору, где жизнь человека почти ничего не стоила, надо было стоять в очередях за дефицитом или рыскать в его поисках, опасаться ненадежных ушей. Это были два мира – общечеловеческий и номенклатурный, специально разделяемый, но иногда соприкасающийся и приводящий в действие некий незапланированный механизм зависти и отторжения. Что уж говорить о ставшей почти общественной традиции все заливать спиртным – как в дружеском кругу, так и по официальному поводу. Все это – под маской дивного и ужасного города, мечты Петра Великого: «И эта пустая огромная роскошная синагога, и серо-оранжевая псевдо-Мариинка, и забранные в полиэтилен монстры домов, и нескончаемые толпы возбужденных туристов, жадно поедающих остатки Белых Ночей – все это образует Вечный Петербург, из которого никогда не уйдут Гоголь и Достоевский, вечно будет бродить сошедший с ума Евгений в обнимку с Германом и Акакием Акакиевичем. Наверное, для этого он и создан, как воплощение больного воображения Великого Фантазера Петра Первого».

Автор по специальности градостроитель, возможно, это способствовало точным и объемным зарисовкам и жизни, и быта европейцев и американцев, ленинградцев и жителей просторов нашей страны. Вот новелла «Ночные гонки», о преступлении и наказании, о беспечных и жестоких молодых людях, сбивших джип пожилого еврея и скрывшихся с места происшествия:

«Начнем с виновников. Это Надир Б. и Рихард В. – говоря современным русским языком, в котором и от русского-то остались междометия и тире, – мажоры.