Тамагочи

Указательный палец пронзила боль, Рома зашатался на табуретке, цепляясь за коробку, и та вдруг резко поехала на него. Рома пошатнулся, табуретка выскользнула из-под ног, он изогнул спину, замахал руками и шлепнулся на пол. Перед глазами взорвались звезды, а в следующий момент коробка полетела на него.

Что-то затрещало, загрохотало, перекатываясь по полу. Под потолок взвилось облако пыли, и Рома закашлялся, растирая поясницу.

Потом он чихнул и громко выругался. Он, кряхтя, встал на четвереньки и застонал. В соседней комнате радостно орал попугай:

- Р-раз, р-ра-аз! Начинаем зз-зар-рядку!

Тишка вновь заглянул в комнату и мяукнул с укоризной, несколько раз дернул хвостом.

- Да пошли вы оба, - пробормотал Рома. Это Лена учила попугая говорить, а про зарядку он услышал по телевизору, и сразу подхватил. Рома его никогда не любил, и попугай платил взаимностью, понося руганью, подхваченной из ссор.

Иногда Рома хотел придушить его голыми руками. Раздавить между ладоней, выжать из тушки кровь.

Ожила батарея, и звук степлерными скобами прошивал мозг. Запрещенная барабанщица проснулась - так они с Леной прозвали старуху с нижнего этажа. Из-за неё приходилось заниматься сексом едва шевелясь.

Чепуха из коробки раскатилась по всей комнате. Тут и тетрадки старые, еще школьные, тут и дневник в твердой обложке, с отломанным кодовым замочком, здесь и старые ручки - неизвестно почему не выброшенные, - игрушки и другая мелочёвка. Вот кисточка, которую он так долго искал. Правда, теперь она уже без надобности. Вряд ли он теперь встанет за холст. Слишком много времени потерял, равно как и желание, ту самую страсть и одержимость, присущую всем творческим натурам.

Если год назад он все еще лелеял мечты, что когда-нибудь за его картины станут платить НАСТОЯЩИЕ деньги, то теперь иллюзии растаяли. За всю карьеру художника он продал лишь один холст - тот самый. По словам жены «пугающий, и как будто вообще кто-то другой рисовал».

Это если не брать в расчет интернет-халтурки, вроде обоев и обложек.

Разбирать хлам в квартире Роме было неохота не только потому, что голова гудела как котел, а тело не слушалось. Нет, ему казалось, что если ничего не предпринимать, то квартиру и не надо будет продавать, и тогда, может быть, все будет по-прежнему. Он опять станет к холсту, и нарисует что-нибудь эдакое, а потом продаст на выставке, один раз ведь получилось?

Рома подтянул к себе дневник, пролистнул - часть страниц неровно выдернута, кое-где убористый аккуратный почерк, а на чистых листах пятна крови. Рома поморщился, и до него вдруг дошло, что дневник вымазал он сам. Укололся, что ли, чем-то. Ага, булавкой же.

Он пососал палец. Это дневник сестренки, и тетрадки тоже ее. Видно у мамы не хватило духу выбросить их тогда. Рома встал и осторожно распрямил спину, как старик. Болит, болит…На выцветшей зеленоватой обложке двенадцатилистовой тетради потускневшие чернила: «Учени (цы) 3-го класса “Б”, Самсоновой Анны…». Она сама и подписывала, такой красивый почерк, гораздо лучше, чем у Ромы сейчас. Маленькая Анечка подписывала эту тетрадь, но не знала еще, что перейти в следующий класс ей не суждено.

Грустная улыбка тронула его губы, в груди ожил болезненный комок. Он появился с того дня, и вот до сих пор не исчез. Рома сомневался, что его удастся продать вместе с квартирой и совместно нажитыми с женой скандалами.

Он тогда слишком расслабился, и ведь чего было почивать на лаврах? Сто тысяч за один холст сгубили его, как художника. Или все дело в литрах спиртного?

Или в том странном типе, коллекционере, как он себя назвал.

Или дело было в том, что Рома не помнил, как рисовал ту картину.

«Как будто бы и не ты рисовал… ужас»

А это что?

Он нахмурился и взял небольшую пластмассовую штуку в форме сердечка в бледно-розовом корпусе. Повертел в руках, оставляя отпечатки крови. Экранчик, три кнопки. В памяти мигом зашевелились воспоминания. Рома опять сунул палец в рот, и вспомнил, как сестра хвасталась перед ним игрушкой.

- Ты еще маленький! Он у тебя умрет, ты забудешь его покормить!

- Но я тоже хочу тамагочикаа-а! - канючил Ромка, и тянул руки вверх, подпрыгивал.

Сестра, естественно, не давала ему играть с электронным «питомцем», хранила и берегла его как зеницу ока.

Кормила она его сначала букашками, и пятилетний Рома верил, что тамагочик их ест. Кузнечики, мухи…

Свет упал иначе, корпус игрушки потемнел, и полустертые буквы «Gotosh» забликовали. Рома покачал головой. Почему родители не выбросили эту дрянь?

Он уже подошел к окну, и поглядел вниз, прикидывая, куда лучше швырнуть игрушку. А потом решил, что какой-нибудь ребенок может ее найти, и… хотя вряд ли тамагочи способен заинтересовать современных детей, сплошь подсаженных на интернетные иглы. Ванечка, например, и глядеть не захочет в сторону этого поцарапанного, побитого временем «гаджета».