Тайна спичечной коробки

Лучи солнца, косо падающие в окно, скользили по книжному стеллажу, по мягким креслам и зеркальным блеском зажигали натертый мастикой пол. Постепенно они проникли в угол комнаты, где стояла кровать, и осветили лицо спящего. Он раздраженно поморщился и открыл глаза. Полная пожилая женщина в розовом халате, не слышно ступавшая по ковру, метнулась к нему, но человек, лежавший на кровати, уже повернулся спиной и натянул на голову простыню.

— Алик! — нерешительно позвала женщина и замерла у тумбочки.

Из-под простыни донеслось тихое, ровное дыхание. Сын опять уснул.

Порывисто вздохнув, хозяйка вернулась к прерванной уборке. Осторожно, чтобы не потревожить спящего, сложила ровной стопочкой книги, грудой наваленные на письменном столе, смахнула с зеленого сукна кучки пепла, вытерла влажной тряпкой чернильный прибор и абажур настольной лампы… Неубранным оставался только угол комнаты, где стояла кровать. Поколебавшись, женщина осторожно подошла к ней и, тяжело наклонившись, подняла с пола несколько окурков и обгорелых спичек, сунула в туфли на толстой микропористой подошве небрежно брошенные на коврик носки, поправила измятый пиджак, висевший на спинке стула, сняла с кресла брюки и, сложив их по складке, повесила на спинку кровати.

Убедившись, что все здесь в относительном порядке, хозяйка вышла в столовую, тихонько прикрыв за собою дверь, и прислушалась к звукам, доносившимся из ванной.

В этих звуках сегодня что-то не совсем обычное. В равномерное журчание текущей из крана воды вплеталось сердитое посапывание, прерываемое раздраженными возгласами. В ванной что-то со звоном упало, и в столовую вбежал коренастый мужчина, зажав подбородок пальцами, из-под которых сочилась кровь.

— Опять этот бездельник не вытер после себя бритву! Безобразие, абсолютно не бреет! Вот полюбуйся! — кричал Федор Захарьевич, рассматривая в зеркало порез.

Жена подала ему флакон с одеколоном.

— Залей ранку. Алику я скажу. Но и Даша хороша! Кажется, не так-то уж много у нее дела…

— Ты, Мария Ивановна, на Дашу не сваливай! Не в няньки она к нам нанималась! — сердито отрезал Федор Захарьевич. Он налил на ладонь одеколон, поднес руку к подбородку и фыркнул. — Уф, как запекло! Дай пудру, поскорей… Ну, что, очень заметно?

— Чуточку, если присмотреться. Поднимать из-за такого пустяка скандал…

— И как ты не поймешь, что парень хотя бы себя должен обслуживать! Два года бьет баклуши, шляется по целым дням. У меня все это в печени сидит! — Он с шумом отодвинул стул и присел к столу.

Обиженно поджав губы, Марья Ивановна придвинула мужу салат, принесла из кухни дымящуюся миску с молодым, залитым сметаной картофелем.

— А, молоденькая картошечка! — обрадовался Федор Захарьевич, и его дурное настроение тотчас улетучилось. Присыпая картофель зеленью петрушки и укропа, он говорил примирительно:

— Ты, Маша, напрасно обиделась. Ведь Алик мой сын и мне ли за него не тревожиться? Два года, как окончил школу, но и работать не работает, и учиться не учится.

— Ты прекрасно знаешь, что он готовится в институт…

— Да сколько же можно готовиться! Уже второй год эта канитель! Если бы занимался, не провалился бы в прошлом году на экзаменах.

— Может быть, в этом году…

— Вот именно, что только «может быть»! Эх, не хлебнул он еще горя, мотыльком по жизни порхает. Ему б такую молодость, как у нас с тобой, узнал бы почем фунт лиха… Помнишь, как в конторе на шахте полы ты скребла?

— Зато уж ты важной персоной был, — усмехнулась Мария Ивановна. — Кучером у самого шахтовладельца! Синяя поддевка, картуз набекрень заломленный… Всем девчатам, что на откатке, первый кавалер!…

Федор Захарьевич встряхнулся, высоко поднял голову.

— А я ноль внимания, правильно? До дивчины кареокой бегал. Помнишь, Маша?

На увядшем, немного одутловатом лице Марьи Ивановны появилась мечтательная улыбка.

— Разве молодость забывается? Наработаешься, бывало, спины разогнуть не можешь, а все бежишь к садику заветному, где мы ночи с тобой сиживали… Словно один день промелькнула та весна…

— А в десятом помнишь забастовку в Юзовке? Я тогда уже коногоном работал.

— Олечка наша в ту пору умерла, молока у меня не стало, — с упреком сказала Мария Ивановна.

Федор Захарьевич вздохнул, глянул на часы и заторопился:

— Ну, я пошел. Ты все же поговори с Аликом…