Тайна заброшенной часовни

— И откуда все это взялось? — вздохнула Ика.

— В шесть еще было солнце, — отозвался Брошек.

— Ну что, будем теперь причитать по этому поводу? — попытался высокомерно съязвить Влодек, но — увы! — недавно прорезавшийся бас подвел его, и конец фразы прозвучал на высокой петушиной ноте, отчего Влодек покраснел, закашлялся и ретировался с веранды в тихую гавань дома.

— Чего вы смеетесь? — возмутилась Катажина, чаще именуемая Альбертом. — Мутация есть мутация. Каждый мужчина должен через это пройти.

— Я уже прошел, — загремел бас в глубине дома. — Давным-давно! Похоже, у меня начинается бронхит.

Потом громко хлопнула дверь.

— Опять он на меня обиделся, — прошептала Катажина по прозвищу Альберт.

— Так тебе и надо, — безжалостно заявила Ика. — Мужчины не терпят адвокатов. Тем более женского пола. А особенно когда хотят казаться мужчинами, хотя им до этого еще далеко.

— Простите, — возразил Брошек, которому, как и Влодеку, уже исполнилось четырнадцать. — Четырнадцать лет — это четырнадцать лет.

— Это еще надо хорошенько обдумать, — ехидно усмехнулась Ика. — Вопрос-то совсем не простой. Четырнадцать лет — это четырнадцать. Летающая рыба — не птица, а мул — не осел. Мутация есть мутация, и каждый мужчина должен через это пройти. Главное, чтобы в правильном направлении.

— Хи-хи, — высказал свое мнение Янек по прозвищу Пацулка.

— Кончайте ругаться, — сказала Катажина. — Мало вам, что идет дождь?

— Потому мы и ругаемся, — объяснил Брошек. — Изменения в атмосфере пагубно влияют на нервную систему. Особенно на детскую.

— О каких детях ты говоришь? — с не сулящей ничего доброго улыбкой спросила Ика.

— Я говорю о себе, — ответил Брошек, и на деревянной веранде воцарилось молчание.

А на дворе действительно шел дождь. С крыши, журча, стекали мутные потоки, водосточная труба гудела, трава на лугу перед домом шелестела, и — что было хуже всего — монотонный ритм этой музыки означал, что после первой яростной атаки дождь надолго расположился в живописной лесистой долине на берегу реки, хотя в шесть часов утра над ней еще светило солнце.

— Ну в самом деле: откуда что берется? — первым нарушил молчание Влодек, вновь появившийся на веранде.

Янек по прозвищу Пацулка вздохнул, отложил деревянный чурбачок и нож, с помощью которого деревяшка начала приобретать черты старого пеликана, и неторопливо покинул веранду. Через минуту он вернулся с газетой и бросил ее на стол.

— О! — сказал Пацулка.

Брошек взял газету и покачал головой.

— Понятно, — буркнул он и прочитал вслух: — «На южную Польшу с юго-запада надвигается циклон, несущий большие массы влажного воздуха, который…»

— Дня на три? — осторожным басом спросил Влодек.

Был понедельник, первый свободный от занятий июльский понедельник, девять часов двенадцать минут утра и — согласно вычислениям именуемой Альбертом Катажины — ровно девяносто седьмая минута дождя.

«Дождь пока еще так молод, — подумал Пацулка, — что его возраст исчисляется минутами. Потом он постареет, и счет пойдет на часы, дни, а то и на сутки. Одно, по крайней мере, хорошо, — продолжал он размышлять, округляя пеликаний глаз, — на прогулки таскать не будут».

Эта приятная мысль неожиданно пробудила в Пацулке несвойственный ему дар красноречия.

— И лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей, — весело сказал он.

Впечатление это произвело ошеломляющее: Пацулка произнес подряд целых девять слов! Катажина судорожно сглотнула, Влодек попятился. Одна Ика не растерялась.

— Чего это ты цитируешь Библию? Проповедником заделался? — ехидно спросила она.

— Гм, — так же весело ответил Пацулка и пошел в кладовку — проверить, не осталось ли от завтрака немного меду.

Забытая на столе пеликанья голова таращила единственный глаз на унылые фигуры ребят, на горы, долину, лес, поля и реку.

И, конечно, на дождь.

В течение ближайшего часа надлежало решить, что делать дальше. Как бороться с дождем, а вернее, как вылезти из лужи, куда в прямом и переносном смысле попали пятеро школьников в первый день каникул.

Еще вчера все было о’кей — по выражению Влодека. Солнечный день, серпантин горных дорог, автомобиль с откинутым верхом…

Переезжали в два приема. Сначала Икин отец привез жену, дочку, Брошека и Пацулку. Потом Икина мать вернулась за Влодеком, Катажиной и остатками багажа, поскольку отец Ики сразу же по приезде заявил, что с этой минуты он для них и они для него существовать перестают, ибо он не прохлаждаться приехал, а завершать свою диссертацию, и единственное, на что, возможно, будет способен, — это за обедом (но не за завтраком и не за ужином) рассказывать по одному анекдоту. На остальное время объявляется мораторий на пение и радиопередачи — по крайней мере, в течение первых нескольких дней.

Ультиматум был принят без возражения — исключительно потому, что воскресный вечер был прозрачен, как лесной родник, и следующий день, судя по всему, обещал быть столь же clear and wonderful[1], как выразился Влодек.